Наводчик хотел победить. Сильные духом всегда стремятся к победе. «Сейчас бы помощника, чтобы самому не бегать, чтобы сразу коробки с патронами подавал, время так экономится», – промелькнуло в его мозгу.

Но он был один. Он даже не подозревал, что он один не только в БТРе. Он уже давно остался один на один с толпами наступающих бандитов. Один на всем ОП. Наводчик сделал еще несколько очередей, и пулеметы опять смолкли. Он рванулся за следующей коробкой.

Кумулятивная граната прилетела откуда-то справа, ворвалась внутрь машины через открытый боковой десантный люк и, страшно ударив Наводчика в спину, разорвалась, разметав его тело по всему десантному отделению. БТР содрогнулся, подскочил на месте и затих, окутанный черным дымом, похоронив внутри себя своего последнего и единственного защитника.

На ОП больше никого не осталось. Всё. Всего несколько минут боя…

…Душа Наводчика взмыла вверх над БТРом, поднялась над уничтоженным опорным пунктом, над полем, над горами.

Что увидела она оттуда, с высоты? Увидела ли она, что никого из взвода уже нет на позициях. А те, кто остались, – мертвы. Что бы подумал Наводчик, если бы он знал, что остался один на этом ОП, что все остальные уже бросили позиции, оставив его один на один с несколькими сотнями рвущихся к опорному пункту боевиков? Как бы он тогда себя повел?

Никто никогда этого не узнает.

Он вел себя как солдат до самого конца. Он боялся. В самом начале боя он чуть было не поддался страху, но как мужчина, как солдат он поборол его. Отогнал его от себя. Не дал ему овладеть собой, сломить себя, сделать из себя безвольное существо, размазать разум, размягчить мозг. Он превозмог страх, он сумел сделать это. Желание жить и понимание необходимости борьбы за свою жизнь породили в нем ярость. И эта ярость победила страх. И тогда он сам стал вселять страх. Он сам стал страхом для своих врагов. И пусть он продержался всего несколько минут, но те, кто шел его убить, запомнят эти минуты надолго. Они никогда не забудут этот БТР, весь окутанный дымом от разрывов, но продолжающий поливать их свинцом, заставляющий их чуть ли не зарываться в землю от страха. Этот страшный в своем диком отчаянии БТР, поливающий их огнем, несмотря на то, что вокруг него десятками рвались гранаты и мины, а в броню безостановочно лупили пули, оставляя на ней глубокие, как шрамы, воняющие сгоревшим магнием белесые борозды. Наводчик не прекращал вести огонь, несмотря ни на что, он продолжал сражаться, пока смерть не остановила его. Но он не был побежден. Потому что не был сломлен.

Лейтенант потерялся во времени, он уже не ощущал его. Страх растягивает время, и от этого мгновения кажутся часами, минуты – вечностью. Ему показалась, что прошла целая вечность, пока он с оставшимися бойцами, пригибаясь от пуль бандитов, петлял между старыми фруктовыми деревьями, путаясь ногами в высокой сухой траве, в надежде прорваться к поселку. На бегу они сбрасывали с себя мешающие бронежилеты, каски, а кое-кто и оружие.

«Главное выжить! Сбежать подальше от этого кошмара, а потом пусть увольняют, судят, главное остаться в живых»!

«Вот и поселок», – лейтенант судорожно вздохнул. Пробежав несколько улиц, бойцы свернули в первый попавшийся переулок и вбежали в чей-то двор.

Пряная, казалось бы, вечная тишина, сладко и вязко окутывавшая долину, спящую теплым послеобеденным сном, неожиданно взорвалась грохотом боя. Все ее обитатели тут же проснулись, вскочили на ноги, засуетились, забегали.

Местные жители, услышав стрельбу, ринулись на площадь в центре поселка. Испуганные шумом боя, люди хотели разобраться в происходящем, принять какое-то решение. Через несколько минут возле мечети собрался почти весь поселок. Они столпились вокруг старейшины села, нетерпеливо ожидая от него разъяснений и указаний. У некоторых в руках было оружие.

Старейшина что-то живо им говорил, указывая руками то в сторону блок-поста, на котором шел бой, то в сторону гор. Через некоторое время несколько человек, вооруженные охотничьими ружьями и карабинами, отделились от всех и бегом побежали к реке.

Перейдя ее вброд, они скрылись в ореховой роще.

Кое-кто из жителей, в основном женщины, еще некоторое время продолжал оставаться возле мечети, с тревогой вслушиваясь в шум боя. Каждый в такой ситуации старался держаться поближе к другим, боясь оказаться в одиночку. Но как только над их головами просвистели пули, они стремглав помчались к своим дворам, Там с опасливым интересом, несмело высунув головы из-за заборов, готовые в любой момент сбежать и спрятаться, они продолжали наблюдать за происходящим.

Когда остатки уничтоженного взвода во главе со своим лейтенантом в ободранной одежде, забрызганные своей и чужой кровью, с лицами, покрытыми копотью и пылью, вбежали на центральную улицу поселка, местные и вовсе спрятались в своих домах.

Только теперь, стоя в чьем-то дворе под сенью старых скрюченных абрикосовых деревьев, лейтенант оглянулся и внимательно осмотрел своих бойцов. Вместе с ним было всего восемь человек. Всего восемь от целого взвода. Остальные остались на позициях.

Выстрелы практически стихли. Раздавались лишь редкие автоматные очереди. Видимо, потеряв из виду бойцов, скрывшихся в старом саду, боевики перестали стрелять им вслед. Они занялись тем, что стали добивать раненых солдат, оставшихся на позициях, вымещая на них всю злобу за понесенные ими потери, за то, что небольшой группе федералов все же удалось от них уйти, за то, что, несмотря на уверенность в своих силах, им всем пришлось испытать страх.

Обманчивое чувство того, что им посчастливилось оторваться от бандитов, расслабило лейтенанта. Успокаивая тяжелое дыхание и начав постепенно отходить от нечеловеческого напряжения, он почувствовал, как от бега дрожат уставшие ноги, как жутко горят в груди воспаленные тяжелым бегом легкие.

Пот струился по спине, по груди, заливал глаза. Силы, казалось, иссякли. Лейтенант в изнеможении присел, прислонившись спиной к нагретой солнцем стене дома.

Бойцы в изнеможении попадали кто куда. Глубоко дыша и надсадно кашляя, они переводили дыхание. Деревья над ними слегка шевелили ветвями, солнце пробивалось сквозь еще не осыпавшуюся желтеющую листву и мягко согревало сухую землю двора, на которой, распластавшись, лежали бойцы. Тишина. Только две курицы, испуганные стрельбой, забились в небольшую яму под забором и о чем-то осторожно кудахтали.