Шрифт:
Мертвый?
Да ничего подобного!
Слеза, огромная, сверкающая и прекрасная, скатилась по его щеке. А вот и еще одна, больше и прекраснее прежней, выкатилась из другого глаза. Подбородок у Дуна был влажный, и было ясно, что начал плакать он не сейчас.
Его обступили, над ним склонились, тревожно всматриваясь в лицо.
– Ты что, заболел?
– Плохую новость услышал?
– О боже!
– воскликнул Дун. Он тряхнул головой, будто хотел с нее что-то сбросить.
– О боже, - произнес он наконец, - ведь у нее ангельский голос!
– Ангельский?
– Да, - кивнул он.
Взгляды всех обратились на пустой серебристый экран.
– Это ты... про Дину Дурбин?
Дун всхлипнул:
– У нее голос как у моей дорогой покойной бабушки...
– Что ты плетешь?
– оборвал его Тималти.
– Совсем не такой был у нее голос!
– А кто это может знать лучше меня?
– Дун вытер глаза и высморкался.
– Значит, не побежал ты только из-за этой девки, из-за Дурбин?
– "Только", - горько передразнил его Дун, - "только"! Да это кощунство, бежать после такой музыки! Все равно что прыгнуть во время венчания через алтарь или затанцевать на похоронах.
– Хоть бы предупредил нас, - и Тималти посмотрел на него злым взглядом.
– Как я мог предупредить? Было такое чувство, будто мне бог открыл вдруг глаза и уши. Последнее, что она пела... "Прекрасный остров Иннисфри", да, Кланнери?
– А что еще она пела?
– спросил Фогарти.
– "Что еще она пела"!
– вскипел Тималти.
– Половина из нас потеряла по его милости весь сегодняшний заработок, а его, видите ли, интересует, что еще она пела! Пошел отсюда!
– Оно конечно, деньги правят миром, - согласился Дун, снова смежая веки, но выносить их власть помогает нам музыка.
– Что происходит?
– громко раздалось откуда-то сверху.
Кто-то, перегнувшись через перила балкона, смотрел на нас и дымил сигаретой.
– Из-за чего шум?
– Киномеханик, - прошептал Тималти и уже вслух: - Здорово, Фил! Это мы, команда! У нас тут один небольшой спор по этике, если не хуже - по эстетике. И... э-э... скажи, пожалуйста, нельзя ли еще раз проиграть гимн?
– Гимн? Еще раз?
Те, кто выиграл, обеспокоенно зашевелились, стали переступать с ноги на ногу и подталкивать друг друга локтями.
– Хорошая мысль, - сказал Дун.
– Неплохая, - подтвердил Тималти, теперь сама хитрость.
– Богу было угодно лишить нашего Дуна сил.
– Попался, как рыба на крючок, на фильм тридцать седьмого года, - добавил Фогарти.
– Чтобы все было по-честному...
– И Тималти без тени смущения снова посмотрел вверх.
– Фил, мальчик мой, скажи, пожалуйста, последняя часть фильма еще здесь?
– Не в дамском же туалете, - ответил, попыхивая сигаретой, Фил.
– До чего остроумный малый! Ну а теперь, Фил, голубчик, скажи, пожалуйста, не мог бы ты снова прокрутить последние кадры, повторить для нас конец?
– Только это и нужно?
На какой-то миг всеми овладела растерянность, но мысль о новом состязании слишком соблазняла даже тех, чьи выигрыши ставились теперь под вопрос. Все закивали, и недолгое молчание кончилось.
– В таком случае, - крикнул сверху Фил, - я и сам ставлю шиллинг на Хулихена!
Те, кто выиграл, разразились смехом и победными кликами; они явно собирались выиграть снова. Хулихен благодарно помахал им рукой. Проигравшие стали тормошить Дуна:
– Слышал, как тебя оскорбляют? Не спи, старина!
– Как только девица, черт бы ее побрал, запоет, сразу оглохни!
– Все по местам, быстро!
– И Тималти начал торопливо распихивать на две стороны собравшихся.
– Нет зрителей, - сказал Хулихен, - а какое же это состязание без зрителей, какой это бег с препятствиями?
– Тогда...
– и Фогарти обвел нас, моргая, взглядом, - зрителями будем мы сами!
– Идет!
Довольные, все бросились рассаживаться по креслам.
– Или еще лучше, - послышался откуда-то из передних рядов голос Тималти, почему бы нам не разделиться на две команды? Дун и Хулихен - это само собой, но за каждого болельщика Дуна или, соответственно, Хулихена, который выскочит до того, как гимн приморозит его к месту, будет засчитываться дополнительное очко - согласны?
– Согласны!