Трое их было в подвале.

Игорь Николаевич попал в подвал по глупости и неприспособленности к миру на поверхности. Жестокий это был мир, не для него. После смерти жены он хотел продать дом и уехать в деревню, где доживала жизнь сестра. Она тоже была одинокой, если уж коротать время до последнего дня, то лучше это делать вдвоем. Вот он и решил распродать вещи и хорошо продать квартиру. Вещи он распродал быстро, долгое время непристроенной оставалась лишь библиотека, которую Игорь Николаевич собирал всю жизнь. Не то чтобы он хотел за библиотеку много, просто народ за пятнадцать лет разучился читать, и книги были ни к чему тем, кто жил наверху. Да и то сказать, чего ж их читать, если по телевизору каждый день показывают детективы, многосерийные мыльные оперы, Петросян с Задорновым с экрана «не слазят»! А помнится, за некоторыми книгами Игорь Николаевич долго гонялся, по полгода из своей зарплаты мэнээса деньги откладывал. Теперь ему книги были ни к чему. Тут как раз магазин букинистический на проспекте Ленина открылся, Игорь Николаевич и сдал туда свою библиотеку. Все две тысячи томов, с подписными собраниями сочинений Катаева, Чехова, Бунина и великого пролетарского гуманиста Максима Горького.

А с квартирой промашка получилась. Ко времени ее продажи подросло поколение молодых хищников, которые хотели всего и по возможности сегодня. Вот на них Игорь Николаевич и нарвался. Хорошо, что в живых остался. Хотя, с другой стороны, это как посмотреть – давно его мучения могли кончиться, потому что жизнь в подвале нельзя было назвать жизнью – так, существование. И к сестре ехать было не с чем, да и ни к чему – это Игорь Николаевич понял, когда поселился в просторном подвале блочного дома по улице Коммунистической.

В соседях у него были старый рецидивист Ваня Грек, от которого отказалась даже тюрьма, и такой же, как Игорь Николаевич, бедолага – Николай Федорович Бычень, бывший военный, заработавший на локаторной станции стойкую импотенцию и по этой причине брошенный женой. Николай Федорович отчаянию не поддавался, ходил разгружать овощи на Центральный рынок, а потому к вечеру имел некоторый достаток – платили ему наличными после разгрузки, овощи понемногу давали, впрочем, на рынке можно было многое поиметь, если вести себя с понятием и не зарываться. Ваня Грек вот попросил было Николая составить ему протекцию, но, дорвавшись до рыночного изобилия, не смог совладать со своей порочной натурой, за что был бит и занесен в черные списки. Теперь он шатался по городу, приглядывая бесхозное или плохо охраняемое добро. Особого навару он с того не имел, но нет-нет, а и притаскивал в своем беззубом клюве что-то нужное в хозяйстве. Так в подвале появились радиоприемник и вентилятор «Онега» на высокой стойке, кожаная куртка для торжественных выходов, кастрюли и сковородка, которые Грек позаимствовал на какой-то даче.

Но чаще Грек сидел дома и охранял территорию. Было ему далеко за шестьдесят, но выглядел он старше. Худое вытянутое лицо его испещряли глубокие морщины. А чего вы хотите от горемыки, который половину жизни провел в лагерях да тюрьмах, а вторую половину под пристальным надзором милиции? На руках Грека синели татуировки, Игорь Николаевич даже подозревал, что они в изобилии усеивают все тело бывшего зека. Понятное дело, томился за колючей проволокой, подыхал от скуки, вот и отводил душу, украшая тело в меру сил своих и художественных устремлений. Теперь в силу старческой хлипкости Грек для серьезных дел не годился. Да и дом их надо было охранять – много развелось желающих прийти на все готовенькое и в тепло. Игорь Николаевич позаботился о том, что бы все входы в подвал были заперты на замки, в крайнем подъезде одну петлю подрезал так, что с виду казалось, что замок на месте, а спуститься в подвал можно было как два пальца об… облизать.

Сам он поначалу попытался просить милостыню в переходе на Комсомольской, только нищие его появлением остались не слишком довольны – позвали, как водится, крышу. Приехали два мордоворота поперек себя шире, вывели нахала во двор за овощным магазином и быстро, а главное, доступно объяснили, что переход существует не для каждого глупого бомжа, а для особо нуждающихся. После этих объяснений Игорь Николаевич неделю отлеживался дома и пил теплый чай из ржавого чайника, а потом нашел общий язык с жителями свалки и стал работать у них по починке бытовой техники, которая на свалку вывозилась в достаточном изобилии. Бомжи за ремонт платили хорошо, и даже коробки для упаковки техники после ремонта привозили, благо территория подвала позволяла.

Странная у Игоря Николаевича подобралась компания. Не зря же говорят, что друзей не выбирают – они приходят сами. Какой окружающий тебя мир, таковы и друзья.

– Ну, вздрогнем? – сипловато сказал Грек, поднимая перед собой серый стаканчик.

Стаканчики у всех были разные – у Грека когда-то белый, а теперь потемневший от грязи, у Игоря Николаевича зеленый, как трава, а у Николая Федоровича оранжевый, как морковка. Понятное дело, не одним днем жили, поэтому и посуда у всех была своя и даже десяток стаканчиков для гостей – чем черт не шутит!

Пряный удар по желудку Игорь Николаевич принял с настороженностью, но пронесло – язва успокоилась и не давала знать о себе, ровно ее никогда не было.

– Сегодня утром, – закусив помидором, сказал он, – свалки были, два утюга принесли, фотоаппарат и музыкальный центр «Акира» почти новый. Я полазил, делов-то на два дня.

– Надо бы утюжок один себе оставить, – озабоченно сказал Николай Федорович.

– Тебе-то он на хрена? – насмешливо кинул Грек. – Потусоваться решил?

– При чем здесь это? – недовольно поморщился Бычень. – Выглядеть надо прилично. Стиральная машина в доме тоже бы не помешала.

– Какие мы культурные, – Грек требовательно выставил перед собой стаканчик.

Выпив, он становился развязным, говорил сплошной нецензурщиной и старался побольнее задеть. Сожители это знали и старались в такие минуты не отвечать Греку – начнется со слова, а закончится потасовкой. А кому нужен скандал в доме? То-то и оно!

Выпили еще раз.

– Утюги, машины стиральные… – сказал Грек. – Жизни вы не знаете. Вас бы в зону…

– Слушай, Грек, – не выдержал бывший офицер. – Можно подумать, ты ее знаешь. Она у тебя за колючей проволокой прошла. Ты в нее со щенков…