Ленинбургъ г-на Яблонского

Александр Яблонский – русский писатель, профессиональный музыкант; с 1996 года живет в Бостоне; автор книги «Сны», романов «Абраша» (лонг-лист премии «НОС», 2011) и «Президент Московии», повестей, рассказов и научных статей.
Трудно определить жанр «Ленинбурга»: это и путешествие из Москвы в Петербург (если это, конечно, Петербург…), и путешествие во времени – в «золотой», по мнению писателя, век жизни любимого, уже ушедшего, «китежного» города (а вместе с тем и его – автора – жизни): в 50-е – 60-е годы XX столетия. Это – психологическая энциклопедия времени и места, безупречно передающая аромат, вкус, звучание эпохи. Она профессионально точна, особенно во фрагментах, посвященных музыкальной и – шире – культурной жизни города, его истории и топографии, и, вместе с тем, фантасмагорична: автор непринужденно перемещается во времени, вы пивая бокал вина в баре в графом Аракчеевым, присутствуя при экзекуции первого Генерал-полицмейстера Петербурга или отправляясь туда, куда смертным и вовсе хода нет… Главное же: ее построение и дух пронизаны самым важным для автора жизненным ощущением – чувством Свободы.

Данный текст оказался в наших руках совершенно случайно. Детали не существенны. Да их – этих деталей – собственно говоря, и нет. Переслали файл, и точка. Кто переслал и по какой причине он (она) это сделал(а), не имеет никакого значения. В отличие от известного господина Максудова, который сиганул с моста вниз головой в реку, если не ошибаемся, под названием Днепр (это в Украине), автор данного опуса жив и, надеемся, находится в добром здравии. Претензий с его стороны по поводу утечки информации в виде этого сочинения на сей момент не поступало. По этой причине текст, в соответствии с действующим законодательством, был принят к рассмотрению.

Автор – некий господин Яблонский А. П. – человек, видимо, небесталанный и, следовательно, не вполне, скажем мягко, адекватный. То есть не слишком нормальный. Поэтому текст показался нам занятным, хотя, подчеркнем сразу, с основными его постулатами, определениями и конкретными выражениями мы категорически не согласны. Однако некоторые факты и наблюдения могут показаться занимательными и даже полезными для узкого круга специалистов в области аномалий человеческой психики, особенностей народного творчества, а также для любителей предаться легкой ностальгии по временно ушедшей Советской Родине. Отдельные были и небылицы из истории Ленинграда середины XX века, а также других веков, в преломлении фиолетового сознания и незамутненного интеллекта могут показаться забавными. Всё это послужило причиной для принятия решения о публикации данного произведения.

Текст печатается с орфографией, пунктуацией и стилистическими особенностями подлинника. Названия у полученного документа не было, поэтому редакция предпослала свой вариант заглавия (Ленинбургъ), как, кажется, более-менее подходящий содержанию предлагаемого сочинения. Определить жанр рукописи – роман, повесть, эссе, мемуары, записи и т. п. – редакция не смогла. Ввиду того, что г-н Яблонский А. П. не пожелал поместить свою фамилию на титульном листе сочинения, а также не претендует на авторское вознаграждение, произведение издается под фамилией его редактора.

В тексте, согласно нормам современного российского языка, были изъяты два слова, оскорбляющие честь, достоинство и нравственное состояние современного человека – патриота России. Первое слово – имя существительное, обозначающее некую субстанцию, неотделимую от жизнедеятельности человеческого организма и имеющую свойство иногда перемещаться в проруби. Второе – глагол, связанный с взаимодействием двух разнополых организмов; взаимодействием, предшествующим деторождению (за 9 месяцев до). В данном контексте этот глагол, употребленный, надеемся, в переносном смысле, нес негативную информацию об отношении автора к власти и системе, существующим в Необозначенной стране. Опущены также сомнительные исторические ассоциации, надуманные аналогии и ненужные аллюзии. Изъят фрагмент, размером примерно полторы страницы машинописного текста, связанный с воспоминаниями автора о новинках русской литературы рубежа 70-х–80-х годов, в частности, о романе В. Аксенова «Остров Крым». Выбелены некоторые абзацы, посвященные (…), равно как (…) и подобным событиям и высказываниям по этому поводу Г-на (…).

Редакция благодарит литературоведов III Отделения, служащих ГЛАВЛИТа, ГЛАВПУРа, Человеколюбивое Общество Активистов Веры при Московской Епархии и лично Председателя Синодального совета по вопросам взаимоотношений, офицеров Общественного Совета по вопросам нравственности русского языка при Президенте РФ, Общественную Палату при Федеральной Службе Госбезопасности РФ, а также волонтеров (добровольцев) ЧК (Чрезвычайной Комиссии) Министерства искусств и культуры и лично товарища надворного советника Александра Васильевича Никитенко за разрешение опубликовать в экспериментальном порядке предлагаемый текст.

Дм. Грчк.В те времена, когда Сапсаны ещё не ходили,а на индийских фильмах плакали,когда Вася Ахтаев, он же – «Вася Чечен»,игравший с 47-го по 57-й годза «Буревестник», естественно, в Алма-Ате,был самым высоким баскетболистом в мире исамым популярным спортсменом в СССР,когда новую мебель, покрытую лаком, было не достать,а старую – без лака – не ставилисимметрично или по периметру,а выбрасывали, чтобы купить польскую «стенку»из опилок и пластмассы,когда девушки надели брюки,а юноши отпустили волосы до плеч,бабушки помнили живого Блока,а отцы – линию Маннергейма,в те наивные времена, когда в наших сердцах жилибессмертные имена Героев Советского Союза Ахмеда Бен Беллы иГамаль Абдель Насера, а также верных друзей —принца Нородома Сианука, Кваме Нкрума и «брата» Сукарно,когда стояли в очередях,чтобы взять в библиотеке, забытой Богом и Органами,зачитанные номера (9–11) «Нового мира» за 1956 год,а на кухнях расшифровывали шестую слепую копиюстенограммы выступления Паустовского,когда «Рок вокруг часов» вытеснил «Подмосковные вечера»,а Билл Хейли со своими «Кометами»сокрушил в сознании молодежи дуэт Бунчикова и Нечаева,когда на каждом углу стояли автоматы с газированной водой,и все пили, не думая о заразе, из одного стакана,который аккуратно полоскали,но не догадывались уносить с собой,когда регулировщики были в белых перчаткахи виртуозно манипулировали своими жезлами,за колбасой приезжали в Москву и Ленинград со всей страны,колхозники узнали, что есть паспорта и про их души,а высоко в небе пролетал советскийподмигивающий светлячок, и все очень гордились этим,когда в отдаленных уголках Империис изумлением искали на глобусе такие названия, какСуэцкий канал или Будапешт, а бородатые аристократывознамерились в Новогоднюю ночьосчастливить свой танцующий народ;в те удивительные времена, когда Битлз уже были,а про Пражскую весну ещё не догадывались,когда в гости ходили без приглашений, а от армии не косили,так как это никому не приходило в голову,когда ехали через весь город посмотретьна телевизор с линзой, а не телевизор,когда у нас были верные друзья,и мы в 10-м классе ещё только неумело целовались с девочками,когда никто не знал про ремни безопасности в машинахи велосипедные шлемы,когда в стране не было секса даже во времяМеждународного фестиваля молодежи и студентов в Москве,когда стали вешать портреты Хемингуэя, увлекаться Ремаркоми везли на трамвае картонный стаканчик с пепси-колой,полученной на американской выставке,чтобы дать попробовать родным этот чудо-напиток,в те славные времена,когда можно было спокойно сообразить на троих,имея в кармане всего один рубль,а великого поэта назвать свиньей,в ГБ на допросах уже не билии прекратили круглосуточный «конвейер»,но насильно кормить гибким зондом с металлическим наконечникомчерез нос или рот научились весьма даже виртуозно,когда хулиганы часто оказывались джентльменами,слово «орденоносец» ещё что-то значило,дрались до первой крови и лежачего не били,когда реабилитировали Мейерхольда и Михоэлса,но Гумилева или Ходасевича упоминать было самоубийственно,в те ясные призрачные патриархальные времена,когда из Ленинграда в Сухуми ехали трое суток,и после голодной России в Украине подносили к поездукотелки с горячей отварной картошкой, посыпанной укропом,малосольные огурцы и теплое молоко в крынках,а ближе к Кавказу – стаканы с ароматной крупной земляникой,вареную кукурузу, алычу,после Псоу начиналась гостеприимная Грузияс дивным домашним вином, шампанскими яблокамии сулугуни в мамалыге,когда привычны были имена Гилельса или Ойстраха на афишах города,но в трамваях уступали место старикам и беременным женщинам,начинали ломиться в БДТ и одеваться у фарцовщиков,когда вдруг стали обращаться к любому – даже к девушке – «старик»,и винные магазины работали до 11 вечера,всех работниц пивных ларьков звали Клавами,а в Лолиту Торрес влюблялись поголовно,когда «Порккала-Удд» вернули Финляндии,Порт-Артур – Китаю, а Крым – Украине,бригадмильцы разрезали узкие брюки у стиляг и всех остальных,в застольях пили за свободу и здоровье Манолиса Глезоса,про Раймонду Дьен забыли,но звезда Анджелы Дэвис в СССР ещё не взошла,когда к Новому Году закупали гуся и полусладкое шампанское,Рыбников и Юматов были кумирами девушек и женщин,а Гагарин их всех переплюнул,когда ломбарды были забиты очередями,трехпроцентный заем являлся неотъемлемойчастью бюджета каждой семьии Людмила Гурченко метеором ворвалась в «Карнавальную ночь»,в те светлые времена, когда летними каникулами в деревнеещё можно было прекрасно ехать на телеге,лошадь шагала неторопливо, задумчиво,сладко пахло конским потом, сеном, «лошадиными яблоками», пылью,когда появились проигрыватели «Юность», и мыс восторгом отплясывали бразильскую «Мама, йо керо…»,все напряженно следили за судьбой Мосаддыка, а затем Лумумбы,шприцы кипятили и не выбрасывали, но СПИДа не было,по радио хор Пятницкого пел «Кто его знает, чего он моргает»,и продолжали возвращаться оставшиеся в живых строителиБеломорканала, Колымской железной дороги, Волго-Дона,МГУ, Главного Туркменского канала,Норильской железной дороги, Цимлянской ГЭС,канала имени Москвы, Сахалинского тоннеляи других строек Великого Преобразователя Природы,когда велосипед «Орленок» был мечтой всех мальчишек,женские прически «Венчик мира» и «Вася, иди за мной»завоевали сердца мужчин и женщин,у молодых людей взлетал надо лбом кок,война в Корее уже забывалась,но в Южном Вьетнаме лишь разгоралась,мороженое было вкусным, а деревья большими,взрослые предпочитали вслух о политике не говорить,но выпить граненую рюмку «Муската Прасковейского»,а мы – то, что осталось,в те чудные времена, когда верили честному слову,играли в «дурака», в лапту и штандарт,а взрослые болели преферансом,отменили первоапрельское снижение цени жить стало лучше, спокойнее и веселее,когда болели за Белоусову и Протопопова,считали советских футболистов сильнейшими в мире,а про Пеле слышали, но не верили, что такое бывает,пытались танцевать буги-вуги, увиденные отцами на Эльбе в 45-м,и рок-н-ролл, записанный «на костях»,ещё помнили в магазинах севрюгу горячего копченияи семгу малого посола рядом с паюсной икрой,когда начинали задумываться и вести ночные споры на кухне,народ курил «Беломор», а заведующие магазинами,известные тренеры и следователи – «Казбек»,степенно постукивая мундштуком папиросыпо крышке распахивающейся картонной коробочки,когда кримпленовые женские платьяи мужские нейлоновые рубашкистали недосягаемой мечтой советского человека,появились болгарские сигареты —«Пчелка», «Джебел» и «Шипка»,коньки «снегурочка» сменились «канадками»,и появились первые блочные пятиэтажки,когда Фанфан-Тюльпан добивался любви Джины Лоллобриджиды,начали догонять Штаты по производству мяса, молока и масла,забив не только птицу, коров и свиней, но и лошадей,напечатали «Один день Ивана Денисовича»,и дали Первую премию Вану Клиберну,когда вдруг стало казаться, что и мы будем жить в нормальной стране,когда, играя в шахматы, объявляли не только шах, но и гарде,многое обнадеживало, и во многое верилось,в те странные наивные времена, когда авторам платили гонорарза романы, повести и даже рассказы,за стихи могли посадить, и – сажали,а за ленинградский «Зенит» играли ленинградцы,в то чудное время,когда мамы были молоды, а папы – те, которые выжили,старались не вспоминать войну,во времена Жуковых, Марченко, Бродских,когда я был совсем юным, —думалось, мечталось, хотелось надеяться,что жизнь будет…(Подражание Л. Н. Толстому)

[ОРИГИНАЛ]

«…в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, – в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петербург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мягкой пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, – когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были еще молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные дела выниманием билетиков; когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного света, – в наивные времена масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных, – в губернском городе К. был…»

Л. Н. Толстой. «Два гусара»

Я не буду целовать холодных рук. В нашей осени никто не виноват. Ты уехал, ты уехал в Петербург. А приехал – в Ленинград.

Я не буду целовать холодных рук. В нашей осени никто не виноват. Ты уехал, ты уехал в Петербург. А приехал – в Ленинград.

Сапсаны ещё не ходили. Мне взяли билет на «Аврору». Тогда это был поезд № 159/160. Он отходил от Ленинградского вокзала в 13:45, а прибывал на Московский в 18:10. «Аврора» – не транспорт, а сплошное воспоминание. Ещё в 65-м году я ехал этим поездом – в те времена самым скоростным, сидячим, комфортным – из Ленинграда в столицу и волновался. Я всегда волновался, приезжая в Москву. Из провинции в столицу. Даже мучил себя процессом бритья каждый день. Столица! Физиономию лица было не узнать. Сейчас ничего не дрогнуло, хотя возвращался в родной город после долгого, долгого отсутствия. Гурченко с Моисеевым пели про Петербург – Ленинград, а я дремал.