— Я надеялся…

— Нет, малец. Но то, что обладает твоей мамой… Оно почему-то слабеет. И если ты подождёшь… Уверен, твоя мама обретёт мир.

Старик наклонился вперед, его глаза горели.

— Но послушай меня, малец… ты носишь эту метку, и жизнь твоя будет мрачна. Ни один лучик солнца не пробьёт эту завесу, ведь за ней лишь тьма.

Джеймс Ли не понимал, о чём говорит старик.

Геллер продолжал говорить о «метке дьявола» и о том, что те, кто её носит, прокляты.

Но наконец, когда тени стали длиннее, и день начал подходить к концу, Геллер отпустил мальчика, приказав подниматься вверх по холму, где бы самый короткий выход из лощины.

— Не останавливайся, даже если захочешь в туалет. Продолжай идти, глядя прямо перед собой.

Геллер предупредил, что если Джеймс Ли встретит кого-то на тропе, то не надо слушать, что они говорят, и смотреть, что они делают. А если он услышит голоса из чащи, нужно их просто игнорировать и продолжать идти, невзирая на то, что они будут говорить и обещать.

— Эти леса, малец… Они полны голосов, и не дают нам покоя.

Джеймс Ли выбежал из лощины и снова оказался под солнцем и зеленью.

Когда он вернулся домой, никто с ним не заговорил, словно он был запятнан.

Запятнан безумным стариком и ведьмой.

На следующий день он собрал все свои пожитки и покинул деревню на холмах, решив, что ему уже семнадцать и он уже мужчина. Пришло время самому разбираться с этим миром.

Он направился на запад.

А по дороге связался не с теми людьми. Казалось, его притягивало к ним, а их — к нему.

И по прошествии нескольких недель и месяцев то, что затаилось внутри него на целых семнадцать лет, начало пускать корни, прорастать и расцветать. Но это был не цветок, а язва; разъедающая опухоль, которая пожирала его сантиметр за сантиметром.

К моменту начала Американо-мексиканской войны Джеймс Ли уже убил шестерых… Топором, ножом, пистолетом и просто голыми руками.

— 4-

В глубинах гор зарождались порывистые ветра. Они рыскали по пустынной местности, завывали в сухих оврагах и свистели на вершинах скалистых обрывов. От него дрожали заросли дикого кустарника. К небу взвивался песок, и змеи прятались средь скал. В жёлтом туманном небе кружили стервятники. Мухи садились на лица живых и мёртвых, а ветер пах солью, жарой и страданием.

В общем, Северная Мексика была выжженной, нечестивой страной — филиалом ада на земле.

Джеймс Ли Кобб, доброволец из Миссури, наблюдал, как два одетых в оленьи шкуры ополченца вытаскивают из грязного кустарника ещё один мексиканский труп.

— Это уже шестой, босс, — произнёс один из солдат по фамилии Джонс, сплёвывая смешанную с табаком слюну на лицо испанца, убитого в живот выстрелом картечи. От грудины до мошонки погибший мужчина представлял собой дыру, в которую можно было забросить мяч и не коснуться плоти. — Шестой грязный, грёбаный сукин сын.

— Каждый раз при виде мёртвого мексикашки я думаю о том, — протянул Кобб, — что мир стал чуточку чище.

Джонс кивнул, скидывая на песок паука.

— Да, Джеймс, я бы с этим согласился. Я бы согласился, — закивал Джонс и снова плюнул на тело. — Знаешь что? А местность-то здесь и неплоха. Если бы не чёртовы мексикашки, пачкающие её, то здесь можно было бы жить. Как думаешь?

Кобб прищурился. Он всегда был настороже. Всегда.

— Возможно. Только здесь, наверно, жарче, чем в заднице у дьявола.

— Стоит подумать, да?

Кобб прислушивался к словам ветра, говорящего ему голосами демонов, что будет ещё больше смертей, ещё больше мерзких убийств, прежде чем эта небольшая вечеринка подойдёт к концу.

Кобб облизнул пересохшие губы и улыбнулся.

* * *

Кем бы Джеймс Кобб ни был в детстве, повзрослев, он стал совсем другим человеком. Он никогда не мог искренне отметить тот момент, когда из наивного простака с широко раскрытыми глазами он превратился в кровожадного убийцу.

Возможно, это было во время его первого убийства.

Тот бродяга, которого он зарезал в Канзасе после побега из Миссури. Тот, который решил показать молодому мальчишке, что нет ничего противоестественного в отношениях двух мужчин.

Наверно, это превращение произошло, когда он вытащил охотничий нож и вонзил его прямо в живот вонючего извращенца; когда увидел, как горячая кровь пузырится на земле, подобно лаве… Вот тогда всё и произошло.

И стоило ему совершить первое убийство, как дальше всё стало легко и естественно. Словно он был для этого рождён.