Ребекка относилась ко всей этой, как она ее называла, «хореографии» неприязненно, если не сказать брезгливо.

Том отвернулся. Гостиная обставлена дорого и со вкусом: мебель от дизайнеров, акварельные обои «Нагано», портреты детей в рамках на книжных полках. Всякие сувениры, привезенные из путешествий, – память о прожитой вместе жизни, о любви, которая была – и пропала.

Перехватило дыхание, к глазам подступили слезы… странно, потому что он ничего не чувствовал, кроме пустоты. От пустоты не плачут. Такая совершенная, бесконечная пустота… Ему показалось, что тиканье часов отдается эхом в груди.

Ребекка закрыла лицо ладонями и громко всхлипнула.

– О черт, – пробормотала она. – Я вовсе не хотела…

Том повернулся к ней и ощутил странное головокружение. Будто он стоит в полной темноте на вершине горы и знает: куда бы он ни шагнул, полетит в пропасть.

Ветви елей согнулись под тяжестью снега. Пейзаж из какой-нибудь северной сказки. Хайнцу Браунхаймеру никогда не надоедали виды Швеции – огненно-оранжевые стволы сосен, замшелые ели, сплошные заросли брусники и черники, вездесущая ольха и резные силуэты белоствольных берез.

Природа, как ее задумал Создатель, – главная отличительная черта Швеции. Но самое главное – простор. Огромная страна, по площади больше Германии, а народу в десять раз меньше. Простор для мыслей, для тела, для души.

В Германии же кустика не найдешь, где бы не было тоскующих по природе горожан с корзинкой для пикника.

Не выбрал бы он физику, обязательно стал бы садоводом или ботаником. Насколько Хайнц себя помнил, он обожал все живое. Все, что растет, дышит, цветет… Его сад и огород в Тьерпе – предмет зависти соседей. Те только плечами пожимают – дескать, что вы хотите? Немец! Мастерски обрезанные плодовые деревья, кусты, роскошные овощи. А на его теплицу приезжают посмотреть даже с соседних хуторов. В ней растут чуждые северному климату роскошные дыни, баклажаны, перцы, зимуют чувствительные к холодам многолетние цветы.

Многим казалось странным, что с такой сельскохозяйственной натурой, с такими «зелеными пальцами» человек работает на атомной электростанции. Но сам он не видел в этом ничего удивительного. Он прежде всего ученый, а в любой науке, будь это химия, ядерная физика или ботаника, действуют непреходящие законы природы. Понимать эти законы, следовать им и пользоваться ими – в этом и заключается смысл любой науки.

В мире, все больше терзаемом религиозным фанатизмом и предрассудками, Хайнц не верил ни во что, кроме науки.

Только наука в состоянии спасти людей от них самих.

Он подкрутил тепло в салоне. Дорога совершенно пустая – такое только в Швеции увидишь. За окном машины проплывали заснеженные пашни, потом опять начинался лес, тут и там загадочным холодным жемчугом поблескивали покрытые льдом озера и речушки.

Он пригнулся и посмотрел сквозь лобовое стекло на небо – прямо над ним постепенно наливались свинцовой синевой тяжелые облака. Похоже, вот-вот опять начнется обильный снегопад, как и накануне. Из тех, что шведы называют «снежный заряд».

Хайнц, в отличие от жены, любил зиму. Но Марианн вот уже тридцать лет сразу после первых осенних холодов заводит песню – хорошо бы зимой поехать на Канары или в Таиланд. Чаще всего ему удавалось ее отговорить, как, например, в прошлом году, когда они меняли и дополняли оперативную систему в «Форсмарке» и его присутствие было абсолютно необходимо. Но иногда жена настаивала на своем. Он сдавался, и они проводили неделю или две среди загорелых до черноты детишек и их молодых родителей где-нибудь поближе к экватору.

Их отношения легко описываются простой формулой: две силы действуют в противоположном направлении. Результат определяется простым вычитанием, и остаток называется так: компромисс. Тьерп в ноябре и Пхукет в декабре. Своя картошка и фрикадельки «Скан» в морозильнике, первый канал радио по утрам и Let’s dance по вечерам. Секс два-три раза в месяц. Если повезет.

Тридцать два года в Швеции.

Тридцать два – это серьезно. Но жизнь его не тяготила. Очень любил выросших уже детей – Ганса и Сабину, а внучку Туву просто обожал. Любил и Марианн. Подумал немного и решил: да. Я ее люблю, несмотря на компромиссы.

Хайнц был очень неприхотлив. Работа на станции и возможность покопаться в саду – вот и все, что ему было нужно. У них с Марианн расходились и музыкальные вкусы: она любила попсу, он – классику. Но и тут был найден компромисс: если ты слушаешь свои крикливые ансамбли, скажем, полтора часа, будь любезна – отдай мне мои полтора часа Шуберта или Малера.

Не доезжая до Лёвсты, он миновал автоматическую заправку и улыбнулся: тридцать лет. Почти каждый день. Когда-то здесь были люди, а теперь пусто. Невыгодно. Суешь карточку, набираешь код и заливаешь бензин.