— Господин Антоне к себе просит, лева Радан. Велел передать, что дело срочное.

Радан кивнул и вперёд служки зашагал к дому старосты. Выйдя на крошечную площадь, ахнул в удивлении. Споро святоши работают. Эшафот готов уже. И помост, и очаг, и ведьмин трон. Солдаты Радана только вчера Горана изловили, а уж сегодня казнь назначена. Но негоже лейтенанту в дела сенейцев вникать. У него своя служба, у них своя. Хоть не любил их методов Радан, но в этот раз своими руками бы колдуна заколол. Того, что обманом невесту в лес завлёк, смерти лютой предав. А потом еще пять молодых девиц сгубил.

Радан вспомнил, как неделю назад последнюю жертву видел. Милинка её звали. Красивая. Личико колдун не тронул, а вот лоно всё словно ножом изрезал.

То, что Горан колдун, святоши сразу поняли. Они ещё после пропажи Сенки и Горана в деревне безвылазно сидели. На силу магическую надеялись. Тогда-то и одна из девиц, что чуть в лапы колдуна не попала, про Горана рассказала. Не сгинул жених Сенкин. Колдуном оказался. Днём святоши лес обшаривали, возвращаясь под вечер несолоно хлебавши. А через пять дней колдун прямо из деревни чарами жертву призвал. Господин Антоне говорил Радану, что такое мог сделать только очень сильный колдун. И не просто сильный, а Егерь Темнолесья. Только повелитель ведьм и колдунов мог охранные заклятия обойти. Когда, кроме Сенки, ещё четверых девиц Горан уволок, Антоне в столицу депешу отправил. Вот так лейтенант и его отряд и попали в деревню. Но и они бы Горана изловить не смогли, если бы Дея не предложила себя как приманку. Долго умолял её Радан, да куда там.

Сенейцы всей компанией морок наводили, чтобы Горан отряд не заметил. Не смог похоть свою колдун сдержать, когда красавица Дея сама в его угодья пожаловала. Солдаты вмиг его скрутили. Он и дотронуться до Радановой невесты не успел. А Антоне всё языком цокал. Не понимал, почему сенейцы так легко Егеря одолели. Почему-почему? Молодцы потому что. Все молодцы, и святоши и гренадеры. Одно жалко — не смогли хорошенечко отпинать убийцу. Сенейцы его для пыток берегли.

Господин Антоне Радану при первой встрече безобидным и жалким показался. Лысый тщедушный. Стрелки усов грустно к полу провисли. Глаза бесцветные. Ни злобы в них, ни доброты. Ничего. Голос старческий надтреснутый. И такой же бесцветный. Но стоило старику первые слова молвить, как у смелого королевского служаки нехорошо ёкнуло сердце. Нет, лева Антоне не говорил с ним повелительно. Даже наоборот, заботливо, словно с нерадивым сыном, которого следует наставлять и поучать. Но сила в словах была такая, что про немощь сенейца Радан вмиг позабыл. Сама смерть с ним говорила. Лютая, безжалостная. Наслышан был воин королевский, как сенейцы, с высочайшего дозволения правителей, целые деревни огню предавали. Те, где своих колдунов да ведьм покрывали. Ни один земной владыка слова поперёк не мог сказать. Все боялись тварей Темнолесья и помнили смутные времена, когда спасу от них не было. Орден — благо. Орден — спаситель. А сгорит сотня-другая крестьян безродных, так поди новых бабы нарожают. Невелика потеря.

Вот и сейчас робел молодец, порог переступая. А когда увидел одного из своих пехотинцев, в цепи закованного, так и совсем с лица спал.

— Доброе утро, лева Радан. Как почивали? Не разбудил ли вас служка?

Воин на лицо улыбку напустил. Молвил:

— Что вы, что вы, лева Антоне! Быть полезным ордену — честь для меня.

Усмехнулся старец. На дрожащего как лист пехотинца указал.

— Узнаёшь?

Побледнел Радан. Беду почуял.

— Этот один из воинов, что Горана охраняли.

Подумал. Спросил, боясь ответ услышать:

— Неужели сбежал?..

— Нет, не сбежал…

Молчит сенеец, внимательно Радана разглядывает, словно страхом его пропитываясь. Не смеет воин слово молвить. Ждёт.

— Странные речи ведёт пехотинец твой. В первом часу криком всех перебудил. Говорит, что на крыше узилища тварь Темнолесья видел.

— Видел!

Глаза пехотинца огнём горят. Позабыл, что цепи на руках. Машет ими, что птица крыльями.

— Видел, лева Радан. Тело, словно у человека, да руки длиннее. Голый совсем. А голова у него кабанья. Страсть какая тварь жуткая. Жёлтыми глазищами на меня сверкнула, потом спрыгнула и в сторону леса рванула. Быстрая, что твоя молния.

Вздрогнул Радан. Вмиг ночные страхи припомнились. Как сквозь вату слышит слова сенейца:

— Не может ни одна тварь незамеченной в деревню войти. Сила наша их за милю чует. Колдун пленённый тебе, солдатик, глаза застил.

Слова ласковые, но за ними огонь пыточных, пальцы отрезанные, ноги перебитые. У святош свои методы, которыми наваждение с околдованных снимают. Запнулся бедолага. Понял, как язык его подвёл. Видать давно понял. Ещё когда не сдержался. Крикнул, тварь увидавши. Теперь от него сенейцы не отстанут.

Радан знает, что не врёт пехотинец. Слёзы его видит, штаны обмоченные видит. Да разве докажешь что святошам? На всё один ответ: «Дознание».

Себя проклиная, молвит:

— Не виновен мой воин. Точно знаю, что невиновен. Видать, что-то проглядели служки твои.

И бровью не ведёт старик. Только внимательно на Радана смотрит, словно решает — приказать в цепи заковать, или сначала выслушать. Затараторил воин, сам себе не веря:

— Видел я эту тварь, когда она к реке по улице сбежала. Даже думал, телёнок какой. Но потом голову свиную разглядел. Мельком видел, решил, что лунный свет шалит.

Страшно Радану. Старику стоит только пальцем шевельнуть, и магия ордена не то что его, весь отряд путами невидимыми свяжет.

Пожевал губами старик, подумал малость, потом мыслям своим кивнул и молвил:

— Прогуляемся, лева Радан?

Кивнул Радан. Тихо дух перевёл.

— Непременно, леве Антоне!

— Не бывает таких зверей!

Радан, пехотинец пленный и четыре сенейца над следом стоят. Святоши глазам не верят. Не верят, что колдовство их сбой дало. Когти у калитки след чёткий оставили. И лапы задние тоже. Словно человечьи босые ноги отпечатались, да раза в три больше обычных.