— Господи, только не говори, что надумала прыгнуть с парашютом или набить татуировку на пояснице! — округляет свои глаза, сидящая рядом женщина.

— Нет. Парашют — это слишком. А идея с татуировкой довольно заманчива, — не могу удержаться, чтобы ее не подразнить.

— Пойду-ка, скажу отцу, чтобы сменил замки… Посидишь взаперти, пока вся дурь с головы не выйдет… — демонстрируя явное намерение воплотить в жизнь озвученную угрозу, мама решительно направляется к двери.

— Я шучу. Хватит с меня заточения в четырех стенах.

— Ладно, пошли уже обедать, тебе еще Сему на хоккей везти.

Я сижу в кафетерии на первом этаже недавно выстроенного ледового дворца в ожидании, пока тренировка Семена подойдет к концу. Отделанные красным кафелем стены и ярко-желтая мебель бьет по глазам буйством красок, и я не нахожу занятия лучше, кроме как уткнуться взглядом в стоящий передо мной пластмассовый стаканчик с кофе. Рядом, сбившись в компании, восседают другие мамочки, решившие скоротать свое время за чашечкой чая с пирожным и веселой трелью несмолкаемых разговоров. Мне легко. Легче, чем почти два года назад, когда Андрей вдруг признался в своих чувствах к другой женщине. Или когда перестал сражаться за нашу семью, второпях покидав в дорожную сумку необходимые на первое время вещи. Легче, чем в декабре, когда я официально утратила право считать его своим супругом, или когда два месяца назад сошла с поезда дальнего следования на перрон родного города. Нет, гармонии я так и не достигла, и также порой позволяю себе минутную слабость. Чаще всего, это происходит в душе, когда тонкие струйки воды смешиваются с солеными слезами, создавая иллюзию их полного отсутствия.

В тот день, когда в моей жизни произошли непоправимые перемены, я и подумать не смела, что когда-то, смогу размышлять о будущем, не связывая свои планы с мужчиной, любовь к которому до сих пор, словно яд, отравляет мое существование. Как странно устроен человек… Как просто порой разлюбить того, кто окутывает тебя своим вниманием, и как трудно забыть мужчину, всадившего тебе нож в спину…

— Самойлова? — раздается голос над моей головой, вынуждая меня обратить внимание на говорящую. — Да ладно?!

Я удивленно взираю на нарушившую мое уединение девушку, с трудом узнавая в ней свою соседку по парте.

— Маринка! — вскакивая со стула, распахиваю свои объятия для слегка пополневшей подруги детства.

— Какими судьбами? Я думала, ты после университета так и не вернулась? — устраиваясь на соседнем стуле, начинает свои вопросы Канева.

— Да вот, решила навестить родителей! Господи, сколько лет мы с тобой не виделись? — не могу убрать с лица довольную улыбку, отчего мои скулы сводит чуть ли не судорогой.

— Лет десять, наверное! Ну, как ты? Рассказывай!

— Потихоньку. Вот сына жду. Он у меня в группе у Виктора Парфенова. Говорят, тренер от Бога.

— Это да! Прям легенда. И мой муж по совместительству! Я как раз к нему забегала, забыла ключи от квартиры! Ты даже не изменилась! Все такая же красавица!

— Спасибо, — чувствуя проступающий на щеках румянец, отвечаю я.

— Так, значит, сын?

— Да, шесть лет. А у тебя дети есть?

— У меня, к великому огорчению моего супруга, дочка. Ей десять. Но он все еще лелеет надежду, что, рано или поздно, я подарю ему наследника, из которого он сможет воспитать звезду хоккея. Я же так никуда и не уехала, поступила на заочный, на менеджера, потом Витьку встретила, Аленку родила. Работаю секретарем у одного предпринимателя. Так что, ничего выдающегося, — весело щебечет моя собеседница. С трудом верится, что вместе с этой ухоженной, аккуратно накрашенной женщиной в зеленом пальто с меховым воротом мы когда-то предавались беззаботным детским забавам.

– Разве этого мало?

— Ну, как сказать. Вот Юлька Петрова открыла свой магазин в столице. А Сашка Митрофанов теперь известный хирург! За четыре года сумел заработать себе имя, так что теперь на прием к нему не пробиться. Ну а ты как? Ты же на инженера училась?

— Да, но поработала только год. Я от тебя далеко не ушла. Все, как у всех — любовь, свадьба, теперь вот сына на тренировки вожу.

— А муж? Вместе приехали?

Я на долю секунды теряюсь с ответом, от чего-то почувствовав неловкость перед старой знакомой, и единственное, на что хватает моей фантазии — неприкрытая ложь:

— Нет, он очень занят на работе. Так что, мы здесь с Семкой вдвоем.

— Слушай! Может, соберёмся на днях? Позовем Аленку, Лизу, она как раз на днях приехала, и посплетничаем вдоволь?

— С удовольствием, запиши мой номер.

Возвращаясь в родительскую квартиру, я не даю себе возможности поразмышлять, почему не сказала правду. Есть в этом что-то горькое — признавать собственное поражение, глядя в искрящиеся счастьем глаза девчонки, с которой когда-то вместе мечтала о принце на белом коне, счастливом замужестве и радости материнства…

— Стригите, — делая глубокий вдох, командую я, не сводя глаз с отражения стоящей за моей спиной девушки. Она неодобрительно качает своей головой, приводя в движение копну огненно-рыжих волос, и больше не предпринимает попыток воззвать к моему здравому смыслу. Движения ее рук словно механические, доведенные до автоматизма многолетней практикой, завораживают, и я неотрывно слежу за тем, как мои ухоженные пряди осыпаются на пол, не выдержав прикосновения стальных ножниц. Когда-то длинные каштановые волосы, каскадом спадающие к пояснице, были моей гордостью. Я любила заплетать их в косу, могла часами колдовать над своими локонами, закручивая их в небрежные завитки… Теперь же, глядя на то, как солнечные лучи заставляют их мерцать золотыми переливами, я начинаю их ненавидеть. Мне необходимы подобные перемены, и как бы смешно это ни звучало, стрижка для меня — некий протест, попытка избавится от наваждения, очистить голову от мучительных воспоминаний, сжечь все мосты и попытаться вернуться к жизни. Это, как ритуал, ни выполнив который, не сумеешь расстаться с прошлым и никогда не найдешь в себе сил смело взглянуть в лицо будущему.