— Я не могу учиться, когда ты делаешь это, — вычерчивая указательным пальцем круги на его подтянутой груди, признаю очевидное.

— Делаю что? — брови его ползут вверх, но улыбка выдает с головой — он прекрасно понимает, о чем я.

— Сам знаешь! Первый экзамен уже после завтра, а я до сих пор не готова! — не унимаюсь, прикрывая обнаженное тело клетчатым пледом.

— Сдашь! Улыбнись ему пару раз и пятерка в кармане!

— Ты предлагаешь мне соблазнить преподавателя? — со всей серьезностью задаю свой вопрос, надеясь, что укор в моем взгляде заставит его устыдиться.

— Нет, малышка, я предлагаю немного пококетничать, и обещаю не ревновать, если конечно он не станет распускать руки!

— Андрей, ему наверно лет восемьдесят и если я и смогу его заинтересовать, то только как девушка, подходящая на роль сиделки!

— Поверь, меня ты будешь волновать, даже когда мне исполниться сто, — вновь целует меня, и я в сотый раз ловлю себя на том, что на всем белом свете не найти человека, счастливее. Уже два месяца мы живем в небольшой двухкомнатной квартире, которая досталась ему от бабушки, и, мое личное мнение, уютнее и теплее места не найти. Мебель — сплошной антиквариат: старый секретер с десятком выдвижных ящиков, огромный ковер, когда-то явно украшавший стену, а сейчас прикрывающий протертый паркет на полу. В спальне огромное резное зеркало и массивный комод из темного дерева. У окна двуспальная кровать, которую Андрей приобрел сам, заменив на нее видавшую виды софу.

Знаете, пять месяцев назад, я и думать не могла, что так скоро перевезу свои вещи в его дом, поставлю свою зубную щетку в серый пластмассовый стаканчик на полочке в ванной, и буду убеждена, что даже наши шампуни и гели для душа смотря вместе по-особенному гармонично. Боже, даже получив в ответ на свое смс его довольно внезапное «Я тоже скучаю», а утром проснувшись от его раннего звонка — я и мечтать не смела, что так скоро окажусь рядом с ним, в его постели, в его квартире и в его сердце. В тот день мы долго говорили… и так же долго молчали… Я слушала его дыхание, твердо уверившись, что в его жизни произошло что-то важное, что-то, что, вполне возможно, выбило почву из под его ног, но не спешила задавать вопросы. Намного позже мне стало известно, что в ту памятную для меня ночь, когда я с таким рвением отвечала на его ласки на бежевом сидении его автомобиля, Сережа Медведев, напившись до беспамятства, свел счеты с жизнью, повесившись в туалете их родительской квартиры. Мне рассказала об этом Света, во время одного из наших телефонных разговоров. Сам же Андрей очень долго не поднимал этой темы. Я никогда не теряла близких, и не представляю, что должен чувствовать человек, похоронивший своего младшего брата, но уже тогда была готова примчаться и разделить с ним горечь потери.

Наверное, даже по окончании школы я не уезжала из дома с таким воодушевлением, с каким собирала свои чемоданы этим летом. Все дело в том, что я твердо знала, что на платформе меня будет встречать самый лучший мужчина на всем белом свете. И казалось таким нормальным, гулять с ним по ночным улицам, делиться событиями, произошедшими в вузе и расспрашивать, как прошел его день.

— О чем ты думаешь? — привстав на локте, интересуется Андрей.

— О том, что мне повезло оказаться в одном плацкарте с Валентиной Ивановной.

— Машунь, давай в центр стола поставим, оливье у нас всегда гвоздь программы, — сдвигая блюда и освобождая место для салатника, обращается ко мне Анна Федоровна. — Мальчишки его за обе щеки уплетают…

Улыбка на губах этой хрупкой невысокой женщины медленно тает, стираемая горечью осознания, что младший сын за праздничный стол сегодня так и не сядет… Она отходит к окну, и не издавая ни единого звука, словно стыдясь своей несдержанности, способной испортить веселье окружающим ее людям, начинает оплакивать своего ребенка.

— Анна Федоровна… — подхожу и кладу свои ладони на ее вздрагивающие плечи, не имея ни малейшего понятия, какими словами можно утешить материнское сердце.

— Ой, Марусь, прости, с утра все не клеиться… Как на елку не взгляну, так сразу и вспоминаю. Он жуть, как любил этот праздник! С детства самого… На дверь смотрю и жду, что сейчас ключ повернётся и он зайдет, снег с воротника стряхнёт и скажет: «Ма, я дома!». Жду, все время жду… Хоть головой и понимаю, что никогда его к себе больше не прижму…

Тело ее сотрясают рыдания, и я, не находя ничего лучше, прижимаюсь щекой к ее, ссутулившейся под тяжестью не проходящей боли, спине, крепко обвив руками.

— Анна Федоровна, миленькая… — и вновь ни одного слова на ум не приходит.

— Все. Все… Нужно на стол накрывать, — смахивая слезы с лица, она улыбается и накрывает мои руки своими. — Прости, что расклеилась тут! Давай-ка за дело браться! Нам еще наших мужчин кормить!

На часах уже начало двенадцатого, я сижу рядом с Андреем в кругу его близких родственников, наблюдая за выступлением какого-то незнакомого мне артиста на экране телевизора. Первый экзамен мной все-таки сдан на твердую четверку, и даже глазки преподавателю строить не довелось. Хоть мне и пришлось в ускоренном темпе повторять весь пройденный материал — бессонная ночь явно стоила сделанной в моей зачетке пометки.

— Так что сынок? Надумали? Мы с матерью поможем, чем сможем и часть кредита на себя возьмем! Разбогатеешь, отдыхать нас отправишь, — говорит Павел Степанович, высокий поджарый мужчина, с такими же, как у Андрея, карими глазами.

— Не знаю, пап. Место конечно хорошее, и клиентская база довольна большая… Но сумма, что они запросили порядком завышена, — начинается сугубо мужской разговор и я перестаю прислушиваться к ним, переключая свое внимание на собравшихся в этой комнате. Помимо родителей Андрея, за столом также расположились две его тетки с мужьями, какой-то старинный друг семьи, являющийся по совместительству крестным моего молодого человека, его бабушка и дядя. На полу, раскидав игрушки и сладости, резвятся два симпатичных мальчугана лет семи, похожие, как две капли воды.