Невзирая на тучи, окончательно слизнувшие с небосвода солнце, в замок никто не возвращался: ни гости, ни прислуга. Задыхаясь от бега, Гвендолин приближалась к месту сражения в полном одиночестве. Ветер уже доносил до нее шум голосов, слившихся в сплошной гомон. Это хорошо, хорошо, твердила она себе; это значило, что битва до сих пор продолжалась.

Дотащившись до верхней террасы амфитеатра, она в изнеможении рухнула на колени.

На трибунах царило небывалое возбуждение. Растеряв последние капли фальшивого достоинства и самообладания, божества, духи и мелкая шушера из их свит превратились в свирепое, кровожадное скопище: галдящее, ревущее, осатаневшее. Толпа в исступлении требовала крови.

Едва не оглохнув от сумасшедшего гвалта, Гвендолин наконец взглянула на арену. Последний бросок гадюки, тянущей за собой черно-багровый шлейф дыма и кровавых брызг, последний надрывный рык, клокочущий в драконьей глотке, — и Айхе рухнул на камни, корчась в агонии. Он рвано дышал, оскалив зубы, покрытые кровавой пленкой.

— Нет, — Гвендолин остолбенела, отказываясь верить собственным глазам.

Опоздала. Не спасла. Бросила одного в самый тяжелый момент.

— Айхе! — заорала она. Вскочила на ноги и кинулась вниз по лестнице — откуда только взялись силы?! Споткнулась, грохнулась со всего размаху и расшиблась об острые ступени. Ободранные ладони, локти, колени обожгло болью, ссадины залепила грязь и каменное крошево, из глаз брызнули слезы, но не было времени размениваться на царапины, когда внизу, на арене, умирал Айхе.

Ее надсадный крик, как ни странно, привлек внимание зрителей: трибуны чуть притихли, сотни мерзких рыл, перекошенных порочным вожделением, обернулись и впились глазами в маленькую фигурку, бегущую по ступеням.

Размытыми мазками пронеслись мимо физиономии вампиров и амазонок. Осталась позади остолбеневшая Нанну. Невольно расступились ныряльщики.

Преодолев последние ступени, перебравшись через каменный борт, Гвендолин вырвалась на арену.

Айхе уже изменился: мириадами голубых искр обернулись разметанные по земле крылья, осыпалась окровавленная чешуя. Лишь огромная тень, словно выжженное на брусчатке клеймо, напоминала теперь о его драконьей ипостаси.

Глупый, самоуверенный мальчишка, дерзнувший сразиться с богом, — что от него осталось? Гвендолин, рыдая, упала на колени возле избитого, искалеченного тела, изорванного чужими зубами: рубаха превратилась в лохмотья, грязная от пыли, пота и крови грудь судорожно дергалась, а в боку зияла рана: морская гадюка успела вцепиться ему под ребра. Айхе не дышал, а хрипел от боли урывками сквозь зубы. И судорожно пытался подняться. С каждой попыткой из раны вытекали новые струйки крови.

— Не двигайся, — выдавила Гвендолин, захлебываясь слезами. — Пожалуйста, не двигайся!

Сзади послышалось шипение, и сырое, смрадное дыхание окатило спину.

Гвендолин рывком обернулась.

Гадюка нависла над ней, вытаращив мутные рыбьи зенки. Зубы, каждый длиной в полметра, торчали из раззявленной пасти, покрытая жиром черная чешуя лоснилась. От твари разило удушливой, тошнотворной вонью.

Трибуны сковала гробовая тишина. В немом предвкушении, подрагивая от сладострастия, боги ожидали, как кошмарные челюсти схлопнутся вокруг новой жертвы и перекусят пополам. Кто-то аж заскулил от вожделения, когда девочка поднялась на ноги и бесстрашно выпрямилась перед мордой чудовища: тощенькая, жалкая тростинка, стиснутые кулаки, залитое слезами лицо и тоска, тоска в глазах.

— Не тронь его, — произнесла Гвендолин. — Не смей. Его. Трогать.

Гадюка угрожающе качнулась навстречу — Гвендолин не шелохнулась. Смерть дышала в лицо, но она видела вещи похуже смерти. И не страшилась.

— Уходи, — услышала она со стороны собственный надломленный голос. — Ты победил, уходи.

И к изумлению толпы, гадюка вдруг отпрянула. Ее словно вытряхнуло из дымного облака. Вернув первоначальный размер, освобожденная рыба метнулась прочь, к хозяйке.

А Гвендолин, не моргая, уставилась в черный провал под капюшоном, заменяющий Аргусу лицо. Тупая, ноющая боль зародилась в груди: где-то в районе сердца, где-то на уровне души.

— Уходи, — в смятении повторила Гвендолин.

Аргус продолжал смотреть на нее. Она почти физически ощущала этот взгляд: пронзительный, выворачивающий душу, пропитанный нечеловеческой болью и бесприютной тоской — самой сильной и самой горькой тоской в мире. А потом повернулся и бесшумно заскользил прочь. Гвендолин проводила его глазами: бога ночных теней, безмолвия и одиночества.

К реальности ее вернул мучительный стон. Айхе согнулся, зажимая рану в боку, сквозь его пальцы медленно сочилась темно-вишневая кровь. Спустя мгновение его плечи поникли, тело расслабилось и окровавленная ладонь безвольно соскользнула на землю.

Гвендолин кинулась на колени. Склонилась над ним, дрожащими руками убирая волосы с его липкого и грязного от пота лба.

— Потерпи… потерпи… сейчас…

А что, собственно, сейчас? Чем она могла ему помочь?

Она в отчаянии оглянулась на волнующиеся трибуны, ожидая поддержки, помощи. Но зрители утратили к бесславно павшему герою поединка всякий интерес. Одни довольные, другие разочарованные, они разбредались, с беспокойством поглядывая на чернильно-багровые тучи. Впрочем, некоторые остались на местах, дожидаясь окончательной развязки. А по центральной лестнице в окружении обеих любимиц чинно спускалась Кагайя. Ее фантастическая прическа гордо реяла над вереницей гостей. На арене к ней присоединилась тройка ныряльщиков с копьями, однако близко подойти не посмела: застопорилась у ограждения.