А у этой? Что застыло у неё на губах? Сказать было нельзя, потому что губы были изуродованы пулей парабеллума. Но черты лица - окутаны страхом, а в потухающих глазах, в блеске жёлтого медальона, изображающего полумесяц, была острая, открытая ненависть.

И я понял и принял эту ненависть, как и Катину улыбку.

А, впрочем, какая разница? Ведь обе эти девушки были уже мертвы.

Мы кинулись назад и, пробегая мимо лестницы, услышали, как что-то яростно рвануло внизу - это гранатой попробовали разнести входную дверь. Тяжёлая железная дверь выдержала, но ясно было, что ненадолго.

– Всё!
– сказал я Горану, закладывая последнюю обойму.
– Сейчас вышибут дверь. Сматываемся!

– Вышибут, - ответил Горан, взмахивая парабеллумом.
– Но я, ещё раньше, я разукрашу здесь всё твоими мозгами - если ты повторишь это ещё раз!

И я больше не повторял. Мы втроем метались от окна к окну.

А когда последний патрон был выпущен и свирепая пуля догнала перебегавшего через улицу моджахеда, - отбросил Горан свой парабеллум, осмотрел комнату, и взгляд его остановился на неведомо как очутившейся здесь приличных размеров статуе американской свободы.

– Стой!
– сказал Горан.- Сбросим на прощание эту хреновину им на голову. А то они там кричат, что им свободы мало...

И тяжёлый, отвратительный идол с пустыми белыми глазами из кости полетел вниз, всё-таки придавив одного моджахеда насмерть, и загрохотал над крыльцом, разбившись окончательно вдребезги.

...Это всё было давно-давно. А неделю назад я опять побывал в Сараево уже как мирный турист.

Дом этот я обнаружил на прежнем месте - он никуда не делся. Никакого офиса здесь давно нет. Тут теперь ночной клуб и бордель. И диван, обитый красной кожей, на котором умерла Катя, как это ни странно, стоит до сих пор. На этом диване похотливые и потные мужики жадно щупают раскрашенных, пухлых девок.

И когда я увидел этот диван, когда я увидел его опять, то я остановился на месте, и мне ясно, отчётливо вспомнились жёлтый магометанский медальон-полумесяц, поблескивающий ненавистью, звон разбитого стекла и счастливая улыбка мёртвой Кати.

У неё была светловолосая детская головка. И целоваться она умела так, как больше, кроме неё, никто не умел. Никто.

Миссиссага, 2004 г.