Назаров писал об этом в автобиографии: «Я проплыл по Енисею до Полярного круга, был в Эвенкии, на юге, где в голубой чаше Саян лежит удивительная и загадочная страна – Тува. Я был на строительстве дороги Абакан-Тайшет, видел каменных идолов в степях Хакасии и фантастически огромные корпуса Ачинского глинозёмного завода. Сибирь по-новому прочитала мне Блока и открыла оглушительную простоту Пастернака. В таёжных кедрах пела скрипка Паганини, и сквозь кержацкие сёла сквозил неистовый штрих Гойи…»

Но наблюдаемые им воочию темпы строительства Красноярской ГЭС и алюминиевого завода, их небывалый по тем временам размах, стремительность, с которой трудовой человек подчинял себе величественную природу Сибири, – всё это заставило Назарова задуматься о возможных последствиях таких преобразований.

Вадим Михановский писал: «Он однажды рассказывал мне, как уходил с рыбаками на лов сига и муксуна – прекрасной рыбы низовьев сибирских рек, которую теперь, увы, можно увидеть в основном только на картинках. И Назаров в то время уже тревожился о судьбе сибирских рек, говорил об этой проблеме в фильмах, а позже и в научно-фантастических повестях…» («Ищи в аду свою звезду…», 1990).

И вот в стихотворении «Я знаю, как ели в Сибири растут» звучит тревожная догадка: не человек является повелителем природы, но природа доверяет себя человеку для обдуманного изменения. Скрытые в ней силы способны на возмездие, если человек злоупотребит своей властью. То, что угрожает природе, угрожает и самому человеку, и никакие бетонные сооружения не смогут защитить его от этой опасности:

Коротко скажем о следующем разделе – разделе любовной лирики «Ты всегда впереди, между солнцем и мной». В нём герой, следуя естественному течению жизни, переходит от романтизированного образа «снежной королевы» ко вполне земному «Тамара, девочка, жена».

Чуть подробнее остановимся на разделе «И морем быть нетрудно мне», который включает в себя стихи о природе. Герой здесь уходит из дома в поисках «летающих глаз» стрекозы, ловит еле слышный звон фарфоровой чашки на блюдце, предвосхищающий шторм; становится морем, сквозь которое «проплывает пугливая кефаль»; наблюдает, как «пальмовые перья тихо гладят рыжую зарю», но, забывшись, даже в яростной белой морской волне видит сибирскую метель.

На примере природной лирики, требующей особой изобразительности, легче проследить одну особенность стихов Вячеслава Назарова.

Галина Шлёнская в статье «Свести мельчайшее с огромным» (1984) пишет, что Вячеслав Назаров своим «формальным учителем» считал Сергея Эйзенштейна. Дело в том, что Назаров несколько лет проработал режиссёром на Красноярской студии телевидения и привык к выразительным средствам кино. «Работа режиссёра неизбежно накладывала свой отпечаток и на его поэтическое творчество, – пишет Галина Максимовна. – Ему было дорого у Эйзенштейна «интеллектуальное построение формы», предельная насыщенность кинофразы, экономия выразительного материала. Ему хотелось достигнуть в стихе подобного лаконизма конструкций, чёткости монтажного контрапункта».

И действительно, при более близком знакомстве со стихами Назарова складывается ощущение, что он не просто создаёт поэтический текст, но скрупулёзно выстраивает последовательность кадров, чтобы наиболее точно передать видимую ему картину. Стихи при этом становятся не только носителями поэтической мысли, но и проводниками визуальной эстетики. Это можно встретить у Назарова в разных текстах: например, в стихотворениях «Побег», «Я знаю, как ели в Сибири растут», «Полдень», «Август», «Цепная реакция», «Шторм», «Триптих», «Странный аппарат – стрекоза». Вот несколько строк из последнего:

От природной лирики перейдём к разделу, носящему название «От камня в лапе к лазерным лучам». Он объединяет в себе тексты на тему, о которой уже было упомянуто выше, но не остановиться подробнее на ней мы не можем. Это тема научно-технического прогресса, осознанной ответственности человека за вверенный ему мир, тема рационального использования научного знания, несовместимости гения и злодейства, неготовности человека встретиться с другим разумным видом ни в космосе, ни на Земле.

Назаров подробно говорил об этом в повестях «Синий дым» (первая публикация – 1972), «Игра для смертных» (1972), «Силайское яблоко» (1978), «Бремя равных» (1978), ряде фантастических рассказов.

Впрочем, фантастика и поэзия не так далеки друг от друга, как может показаться на первый взгляд. Язык фантастики насыщен образами, гибок, не имеет чётких границ, вторит полету фантазии и словно создан для того, чтобы напрямую затронуть сердце читателя. И вот в лирике Назарова тесно сплетаются логика научных представлений и мифология, «шифр бессчётных чертежей и чётких формул» и творческое горение, а тревога за будущее мира звучит как предупреждение людям.