Еще один сторонник психохимии, оказывается. Теперь и среди наших, Настя.

Психо считают, что свой цикл граффити Хиропарактик рисует не обычными, а секретными «боевыми» красками. К тому же каждая картина – набор дьявольских деталей, способных взломать твое сознание, как вирус, заглянувший за брандмауэр. Действует это на всех, но особенно опасно для персонажей картин. Хитрым цветом и тайным кодом Хиропрактик им нашептывает, что делать, отдает невидимые приказы. То есть буквально: мой кот приказывает мне, голос из розетки приказывает мне… Приказывает он, кстати, в основном, покончить с собой, и многие уже послушались. Поэтому психо и придумали, что граффити надо стирать и прятать – тогда с верхушкой страны, которую рисует этот анонимный гад, ничего не произойдет. И ни с кем ничего не произойдет. Отсюда – цензоры и кибердружины, а также анонимные магнаты-скупщики чудом сохранившихся фрагментов.

По-моему, первым психохимию придумало РЕН-ТВ. Потом – газеты, депутаты. Сейчас уже вице-премьер говорит: ведется расследование, мол. И даже закадровый смех после этого не включают.

– Мудак ты, старик, – сказал вернувшийся Слава, ставя под стол ведерко со льдом, а на стол – извлеченные из него пару бутылочек.

– Что есть – то есть.

Чокнулись бутылочными боками.

– И что ты думаешь, – спросил я, – президентский охранник после «Покемонов» прыгнул с моста, потому что краски нанюхался? Или каббаллистические символы прочел? И почему не в тот же день, когда ее срисовали, а через полторы недели?

– Не начинай.

– Я просто спрашиваю.

– Ты не спрашиваешь, а доебываешься.

– Ты так и не ответил, как его прыжок связан с «Покемонами».

– Да что с тобой разговаривать, Митя…

«Митя» – это знак. В Конюшне все в курсе, что этого обращения я не переношу. Славка заканчивает разговор, вроде как меня осаживая. Ему невдомек, что непереносимость «Мити» я выдумал.

– Ладно, – сказал я, – не обижайся. Сволочное настроение просто. Знаешь, на прошлой неделе годовщина была…

– Да, – отозвался Слава, – так и нет ничего от родственников?

– Неа.

– Блин, Дим, сочувствую, ты же понимаешь.

– Понимаю. Спасибо, что вывез из города. Правда. Точно Галя девчонок сегодня не привезет?..

В понедельник вдруг ни с того ни с сего дали премию. Деньги Ас раздает лично. Личное поощрение – личный контакт. Не знаю, может, ему на курсах методологов вбили, что так надо. А может, сам дошел.

– Я доволен тобой, – сообщает, саркастично прищурившись.

– Рад стараться, – говорю и пробую улыбнуться соответственно, – Александр Сергеевич.

– Вот-вот, – поддакивает Ас, – старайся.

«Нестыдное довольствие» называет это Слава. Может, на «Porsche» и не хватит… хотя вот у Аса как раз «Porsche». И еще «BMW»-кабриолет и, говорят, какая-то гоночная, которую я не видел. В общем, даже если на «Porsche» и не достает, на всё остальное – с горкой. Конечно, с условием, что ты не коллега Овечкин. Но обычно никто не Овечкин.

Я так и не могу привыкнуть к этому своему статусу приглашенного на бал, Настя. Всё время кажется, будто это шутка какая-то, разводка. Сейчас в дверь войдут смеющиеся люди и попросят свои банкноты обратно.

Пять лет кряду я выходил на Каширской и считал в уме, могу позволить себе троллейбус – или надо будет шесть остановок пешком. Троллейбус почти всегда проигрывал. Я брел, сворачивая на полпути к ближайшей «Пятерке» – с двумя работающими кассами, с вечной размазанной по полу жвачкой, со встроенным запахом кисло-сладкого разложения, – чтобы купить макароны. В «Пятерке» макароны были на 21 рубль дешевле, чем рядом с домом – в «Острове».

А дома – съемная комната в хрущевской «двушке». Проводка висит по обоям, кран этот в ванной всё время… Но какой там был яблоневый сад под окнами! Самый настоящий, нетронутый, никакого асфальта, только едва заметные тропинки. Весной сад превращался в розовую сахарную вату, от которой пахло инопланетной кондитерской. А поздним летом под деревьями сидели тихие алкоголики и неспешно закусывали яблочками…

Потом я вытащу себя из всего этого, чтобы упаковать в костюм для хождения в мэрию по четвергам. Теперь никому и не расскажешь, вот только тебе. В Конюшне принято демонстрировать исключительно здоровые зубы и не ставить под сомнение родословную – а меня же взяли из «коммерса»… Но тут у многих своя маленькая тайна. На каждого Славу с папой-послом здесь есть свой я. Или Катька.

Здесь я получаю четыре редакторских оклада. Квартальные премии. Спонтанные премии от щедрот Аса. Помню, в первый год работы я пришел – 30-го, что ли, декабря – домой, и, как в дурацком кино про внезапных миллионеров, бросал в воздух пачку пятитысячных бумажек, и смеялся, когда они падали на меня. Как идиот смеялся.

– Он один у себя? – спросила меня около Асовской приемной Катька.

– Один, но позвал интернетчиков, так что поторопись.

Катька исчезла за дверью, а вместо нее нарисовался Слава.

– Может, по супу? – говорит.

– Ай ай, кэптейн.

Мы с ним и с Овечкиным ходим на обед в «Галерею художника». Супы действительно хорошие, сейчас вот – гаспачо и крем из брокколи. Слава всегда берет гаспачо, я – больше по ухе с семгой, но крем тоже сойдет. А что сегодня будет у Сашки, сказать сложно, потому что он привередничает по поводу любого блюда.