Идти надо чутко, умело.

Ягмара не стала привязывать Лошадку. Лошадка умная, сама без спросу никуда не уйдёт, а если что — убежит и кому надо расскажет… Натянула мягкие сапожки, раскатала штаны из толстого светло-серого комача, чтобы зря не царапать ноги. Достала из вьючка старый отцовский охотничий выцветший серо-зелёный кофт — более подходящий для леса, чем её собственный наряд цвета сухого песка. Шеру трижды прошёлся вокруг неё, плотно прижимаясь к ногам. Одобрил.

Лёгкий птичий лук она брать не стала — против того, кто валит деревья, он не поможет. Проверила, как ходит в ножнах старый железный нож с берестяной рукоятью — и шаг за шагом, разгоняясь понемногу, пошла, потом легко побежала, уже заранее зная, куда ставить ногу, чтобы под ней ничто не затрещало, — к месту чьего-то падения. Мох пружинил и молчал.

Рядом и чуть впереди бесшумным полосатым рыжим облаком скользил Шеру.

Бежать пришлось много дальше, чем показалось поначалу.

За заросшей влажной ложбиной начинался уже совсем другой лес — сухой, выветренный, прибрежный. Здесь Ягмара увидела первые следы чьего-то падения с небес — деревья со срубленными верхушками. Она осмотрелась, не переставая бежать, и в ложбине, в зарослях черёмухи, увидела здоровенную сосновую ветвь, совсем свежую. Сосна стояла… вон там. Значит…

Она остановилась, оглянулась, сделала несколько шагов в сторону — и теперь вдруг увидела всё.

В тонких деревьях по эту сторону лощины была пробита широченная дыра, сказочный зверь индрик пройдёт, — а в самом конце дыры, среди изломанных и расщеплённых деревьев, лежала неподвижно огромная чёрная птица; одно крыло торчало прямо вверх, как корабельная мачта, и уцелевшие с синеватым отливом перья, каждое длиной в весло, шевелились на ветру.

— Хха-а… — сказал Шеру.

Он стоял на трёх лапах, правую переднюю приподняв и вытянув; когти сжимались и разжимались. Шерсть вдоль хребта поднялась, напряжённый хвост подрагивал.

— Спокойно, брат, — тихо сказала Ягмара.

Она перестала дышать и стала слушать лес.

Тихо.

Не в смысле — совсем тихо, а просто никаких нездешних лишних звуков.

Журчание листвы… а птицы в ведьмином лесу вообще всегда помалкивают. Кроме ранней весны…

— Пойдём, — сказала она, — посмотрим поближе… Держись рядом.

Они потихоньку, шаг за шагом, приблизились к птице. Вблизи она была просто огромна, Ягмара никогда таких не видела, а касаемо того, что рассказывали… ну, мало ли что рассказывают. Про зверей с зубами наружу и хвостом на месте носа тоже рассказывают…

От птицы пахло, как от сильно запущенного курятника на солнцепёке. И мускусом. И чем-то незнакомым, но не менее противным.

И ещё от неё исходил жар, как от недавно протопленной печи.

Держась на всякий случай в нескольких шагах, Ягмара медленно обошла птицу вокруг. Птица лежала на боку, поджав одну чешуйчатую ногу и судорожно вытянув другую. Шея была длинная и покрытая перьями немного другого оттенка — блёклыми серо-коричневыми. Небольшая сравнительно с телом голова была свёрнута набок, мощный клюв раскрыт; глаза, не успевшие затянуться плевой, неподвижно и мёртво смотрели вверх, в недосягаемое теперь небо.

Шеру вздохнул, успокоился и теперь только морщился от неприятного запаха.

Потом он поднял голову и прислушался. Что-то происходило там, дальше, куда птица не долетела.

Стараясь не спускать с птицы глаз, Ягмара переступила через поваленную, обломленную ударом у самого комля осину — и увидела прикрытые ветками ноги в мягких рыжих сапогах…

Высвободить лежащего из-под кроны дерева оказалось нелегко, но Ягмара понемногу справилась.

Он был жив, но, похоже, сильно побился, поэтому она так долго и провозилась: боялась повредить сильнее. Парень, короткие белёсые волосы в запёкшейся крови, лицо исцарапано до мяса, но глаза целы; дышит; руки и ноги вроде бы не переломаны, но проверять не стоило; а вот рёбра, наверное, уцелели далеко не все. Ягмара нашла поблизости и вырубила небольшую ёлку, отсекла ветки с одной стороны и примяла с другой — так, чтобы получилась плоская волокуша. Осторожно перевалила парня на неё — головой к комлю, — прихватила его же кушаком, чтобы не свалился.

И шаг за шагом поволокла.

Шеру шёл рядом, ободрял.

Впрочем, тащить по мху было не так уж трудно — тем более, что можно не заботиться о бесшумности. Полсотни шагов — отдых. Ещё полсотни…

Лошадка услышала, умница, и пошла навстречу.

Тайная надежда Ягмары, что парень наконец очнётся и встанет на ноги, не оправдалась: он так же мерно дышал, но ни на что не реагировал.

Поэтому Ягмара, ворча себе под нос, соорудила волокушу посолиднее: из двух ольховых жердей, скреплённых поперечинами. Она уже давно тихо радовалась, что сегодня отправилась на прогулку, снарядив Лошадку по-киммерийски: с надёжным шором-нагрудником и крепкими подпругами на медных пряжках, удерживающими седло-йехр из твёрдой варёной кожи с лёгкти деревянным каркасом. К йехру киммерийцы цепляли различную дорожную поклажу, а также головы врагов, и седло было для этого прекрасно приспособлено. Реши она прогуляться по-скифски, на войлочной подушке, сейчас проблем было бы куда больше…

А могла ведь и вообще отправиться без седла. Но мать такое почему-то не одобряла.

Крепко прикрутив к йехру сыромятными ремешками концы волокуши, Ягмара затащила на неё найдёныша вместе с ёлкой — чтобы лишний раз не перекладывать; закрепила, проверила — будет держаться. Похлопала Лошадку по крупу, благодаря за ум и терпение, взяла под узду и повела к городу. И только тут вдруг сообразила, что мать, наверное, на мельнице — то есть втрое ближе, можно сказать, совсем рядом.

Это было просто замечательно.