Шрифт:
Позднее Черчилль писал, что британские лидеры не верили в неизбежность войны и стремились ее предотвратить, но возможность кровопролития «постоянно присутствовала в их мыслях». Еще за десять лет до 1914 года он предупреждал: «Те, чей долг состоит в обеспечении безопасности страны, живут одновременно в двух мыслимых мирах». Они обитают в «реальном мире зримой мирной деятельности и космополитических целей», а порой как бы уходят в «гипотетический мир за порогом… мир то совершенно фантастический, то как будто намеревающийся вторгнуться в реальность – мир чудовищных теней, что судорожно сливаются, предрекая падение в бездонную пропасть» [191] .
191
Churchill, The World Crisis, 17–18.
Кошмар Черчилля стал явью в августе 1914 года. Всего за несколько дней до начала войны в Европе Черчилль писал жене: «Все на свете говорит о скорой катастрофе и крахе… Волна безумия охватила христианский мир… Мы все дрейфуем, словно охваченные дурным каталептическим трансом» [192] . Это письмо заканчивается такими словами: «Сколь охотно и гордо я рискну своей жизнью – и отдам ее, если понадобится, – во имя того, чтобы сохранить эту страну великой и славной, процветающей и свободной! Но проблем очень много. Нужно попытаться измерить неопределимое и взвесить невесомое» [193] .
192
См.: Gilbert, Churchill: A Life, 268. А Кристофер Кларк указывает, что «протагонисты 1914 года вели себя как лунатики, смотрели, но не видели, грезили наяву, но не желали замечать того ужаса, который по их милости должен был вот-вот охватить мир». См.: Clark, The Sleepwalkers, 562. Относительно стремления Германии к войне и того, как это стремление «обернулось кошмаром, когда стало реальностью», см.: Stig Forster, «Dreams and Nightmares: German Military Leadership and the Images of Future Warfare, 1871–1914», in Anticipating Total War: The German and American Experiences, 1871–1914, ed. Manfred F. Boemeke, Roger Chickering, and Stig Forster (Washington, DC: German Historical Institute; Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1999), 376.
193
Gilbert, Churchill: A Life, 268.
Холодную логику, которая побудила Берлин и Лондон встать на курс столкновения, отражает документ, составленный за семь лет до начала войны и вошедший в историю как меморандум Кроу. В конце 1905 года король Эдуард VII поинтересовался у своих министров, почему англичане «столь упорно недружелюбны по отношению к Германии», стране, правитель которой, кайзер Вильгельм II, приходился Эдуарду племянником. Почему, желал знать король, Великобритания столь подозрительна к нации, в которой прежде видела потенциального союзника, а теперь «охотно бежит за Францией», что когда-то считалась величайшим врагом англичан? [194]
194
Точнее, как впоследствии сформулировал кабинет, «король неоднократно выражал свою обеспокоенность тем, что казалось ему необоснованно враждебным отношением к Германии в сравнении с нашей готовностью следовать Франции и выполнять все, о чем бы ни попросили французы». См.: Paul M. Kennedy, The Rise of the Anglo-German Antagonism, 1860–1914 (London and Boston: Allen & Unwin, 1980), 402–3, 540–73; K. M. Wilson, «Sir Eyre Crowe on the Origin of the Crowe Memorandum of 1 January 1907», Historical Research 56, no. 134 (November 1983), 238–41.
Человеком, которому поручили подготовить ответ на королевский вопрос, оказался ведущий эксперт по Германии британского министерства иностранных дел Эйр (Айра) Кроу. Сам наполовину немец по материнской линии, он был женат на немке, воспитывался в Германии и обожал немецкую культуру. При этом он возмущался милитаристским влиянием Пруссии на соседние германские государства – на то лоскутное одеяло королевств и княжеств, у которого до недавнего времени общим был разве что язык. Впрочем, к 1871 году легендарный государственный деятель Пруссии Отто фон Бисмарк объединил эти разрозненные государства и сформировал единую нацию, подвластную королю Пруссии (а ныне императору Германии) Вильгельму I, деду Вильгельма II. После годичного исследования Кроу представил монарху свой отчет в первый день 1907 года [195] .
195
MacMillan, The War That Ended Peace, 115–16.
«Полезная деятельность могущественной Германии», как писал Кроу, несет благо всему миру. Не стоит опасаться колониальной экспансии Германии, Великобритания должна поддерживать немцев, которые обеспечивают конкуренцию за «интеллектуальное и моральное лидерство», и «участвовать в гонке». Но как быть, задавался вопросом Кроу, если конечной целью Германии окажется «вытеснение и уничтожение Британской империи»? Безусловно, немецкие политики с негодованием отметают «любые схемы столь подрывного свойства»; возможно, Германия «лелеет эти планы неосознанно». Однако Великобритания не вправе полагаться на немецкие гарантии. Германия может стремиться к «общей политической гегемонии и господству на море, угрожая независимости своих соседей и в конечном счете существованию Англии».
В заключение Кроу делал вывод, что намерения Германии не существенны, важны ее возможности. Общая политика развития способна в любой момент конкретизироваться в грандиозный проект политического и морского господства. Даже пусть Германия постепенно наращивает мышцы, не располагая продуманным планом действий, итог этого постепенного развития видится опасным и угрожающим. Более того, есть у Германии такой план или нет, «разумно с ее стороны построить настолько сильный военно-морской флот, насколько она может себе позволить». Рост богатства и могущества подпитывает морскую экспансию Германии, а немецкое доминирование на море «несовместимо с существованием Британской империи». Следовательно, независимо от того, стремится Германия уничтожить Великобританию или нет, нужно всемерно мешать реализации немецких планов и стараться и далее превосходить Германию по числу и силе военных кораблей [196] .
196
См.: «Memorandum on the Present State of British Relations ‘with France and Germany», January 1, 1907, in British Documents on the Origins oj the War, 1898–1914, vol. 3: The Testing of the Entente, ed. G. P. Gooch and H. Temperley (London: H. M. Stationery Office, 1928), 397–420. Лорд Томас Сандерсон, постоянный второй секретарь министерства иностранных дел в отставке, не соглашался с анализом Кроу, но его мнение посчитали «чрезмерно благоприятным для Германии», и точка зрения Кроу возобладала. См.: Zara S. Steiner, Britain and the Origins of the First World War (New York: St. Martin’s Press, 1977), 44–45. Спор о значении меморандума см. в: Kissinger, On China, 514–22.
Бриттам периода fin de si`ecle [197] вполне простительны опасения того, что жизнь может ухудшиться. За предыдущие два столетия остров в двадцати милях от континентального побережья Европы сумел создать империю, охватившую все населенные континенты. К 1900 году империя включала в себя современные Индию, Пакистан, Бирму, Малайзию, Сингапур, Австралию, Новую Зеландию и Канаду наряду с большей частью африканского материка. Британское влияние, фактически равносильное прямому управлению, ощущалось и в Латинской Америке, странах Персидского залива и в Египте. «Правя морями» и обладая превосходным военным флотом, Великобритания действительно управляла «империей, над которой никогда не заходит солнце».
197
Букв. «конец века» (фр.), эпоха рубежа XIX–XX столетий в европейской истории и культуре.
Будучи местом рождения Промышленной революции, Великобритания стала «мастерской мира», а к 1880 году она обеспечивала почти четверть мирового производства и торговли [198] [199] . Инвестиции способствовали глобальному росту, а английский флот охранял мировые торговые пути. Как объясняет мой коллега Ниал Фергюсон, Великобритания была «как мировым полицейским, так и банкиром… первой настоящей сверхдержавой» [200] . Потому она воспринимала себя страной номер один – и ожидала того же от других.
198
Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 224–26.
199
Лондон также являлся мировой финансовой столицей. Ibid., 226, 228.
200
Niall Ferguson, Empire: How Britain Made the Modern World (London: Allen Lane, 2003), 222, 240–44; Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers, 226.