Особую преданность ему выказывал Маршал. Командир даже порой подмечал проявления у него некоторого смущения, что было безусловно связано с прежним отношением к нему легионера.

Перкинс делал вид, что не замечает его некоторой сконфуженности, и продолжал действовать как шеф, сознающий свой долг и ответственность.

Как-то вечером, возвращаясь к вилле после напряженного дня, проведенного у поврежденного аэроджета, он нечаянно услышал разговор между Маршалом и остальными коллегами. Ковач, как всегда, готовил себе отдельный ужин.

– Повторяю, что это исключительный человек, - утверждал Маршал.
– Как бы я хотел, чтобы вы понаблюдали за ним в тот роковой день! Он дрался, словно взбешенный дьявол! Не будь его - никто бы не возвратился живым из этой экспедиции.

– Пожалуй, ты прав, - подхватил Смит.
– Славный малый. Те ошибки, что он мог совершить в прошлом, нас не касаются. Надо честно признаться, что нам не пристало гордиться нашим отношением к нему вначале.

– И все же он остается уголовником, преследуемым законом, упорствовал Крупп.

В ответ прозвучала резкая отповедь Смита:

– Не будем забывать, что это ты сообщил нам о его прошлом. Все мы ничего не знали о нем.

– Да, признаюсь... я это выболтал просто так, без задней мысли. Дело в том, что именно так все воспринимали ситуацию в Центре. В конечном счете, нечего вам меня за это упрекать, я ведь всего-навсего хотел поставить вас в известность, в некотором роде предупредить.

– И одновременно втереться в доверие к Перкинсу, корча из себя принципиального человека. Неужели ты думаешь, что мы тебя не поняли?

– Но ради чего?

– Да потому, что в душе ты так и не смог смириться с тем, что не тебя, а его поставили во главе Легиона.

– Но это же нелепо... Все же позабыто... Вы просто смешны с вашими наскоками.

Яростно хлопнула дверь. Перкинс счел момент, достаточно подходящим, чтобы появиться в гостиной, делая вид, что ничего не слышал.

Однако в это мгновение им владело чувство глубочайшего разочарования, ибо с самого начала Крупп казался ему искренним другом, а то, что он узнал сейчас, показывало, насколько глубоко он ошибался в оценке этого человека. Но, в сущности, было ли у него моральное право возмущаться поведением коллеги?

Главное, что к настоящему времени он добился признания и обрел преданность своих товарищей. И только с этим следовало считаться.

Вместе с Ковачем Перкинс обошел все входы-выходы из помещений виллы, чтобы убедиться, что они надежно перекрыты, и только после этого обратился к записям в дневнике. Он надеялся, что наступит день, когда он сможет вручить их Руперту.

Кто знает... А вдруг им повезет?..

"Майкл, как прекрасно иметь возможность говорить с тобой, чувствовать, что ты рядом... Ты так мне нужен... да-да, именно ты... Тебе так просто воссоединиться со мной... ты в состоянии это сделать... И мы были бы так счастливы вместе... так счастливы... счастливы... счастливы..."

Нежный, легкий, как аромат, голос полностью завладел разумом Перкинса, проникая в самые потаенные глубины его существа. И он не чувствовал в себе достаточно сил противостоять этим чарующим звукам.

"Майкл, ничто не сможет воспрепятствовать нашему воссоединению... И все это за пределами жизни... за безнадежными границами смерти... Помни об этом... помни..."

Образ Мэри легкими волнами колебался за окном, временами пропадая, как сирена в мутной воде. Она протягивала к нему руки в возвышенном... почти безнадежном порыве.

– Это... абсурд... этого не может быть...

"Майкл, я буду тебя ждать..."

– Но это же вне реальности... этого просто-напросто не существует...

"Но ты все же придешь ко мне..."

Перкинс в каком-то исступлении бросился к окну и замер. Он чувствовал, как его захлестывают одновременно ужас и радость от этого таинственного голоса.

Мэри по-прежнему оставалась рядом с ним, улыбающаяся, умоляющая, любимая.

Но все рациональное в Перкинсе яростно взбунтовалось, и он - в который уже раз!
– сумел овладеть собой. Он понял, что его заманивают в какую-то безвыходную ловушку, и был готов позвать кого-нибудь из друзей на помощь. Но как раз в этот момент образ исчез.

Ему вдруг вспомнилось, что Ковач занимает соседнюю комнату. Она также выходила на огороженный участок. Может быть, ему...

Перкинс бросился к соседу и застал его за перелистыванием старинного фолианта. Он все ещё не спал.

– Ковач, вы не заметили ничего за окном? Это было... нечто блестящее... напоминавшее человеческую фигуру... во всяком случае, очень на неё похожее?

И тут почувствовал, насколько глупо он, должно быть, выглядит в глазах Ковача, и сразу же пожалел о своем импульсивном поступке.