Именно из-за решения первых людей, Адама и Евы, вкусить плод от древа добра и зла, образовалась дуальная картина мира. Одним из последствий этого решения стало изменение облика Земли, что сказалось и на законах природы, в которой мы живём. Цунами и землетрясения происходят от движения земной коры по законам природы. Вулканы извергаются по тем же законам. Раковые заболевания люди получают из-за озонных дыр, вызванных выбросом огромного количества газов в атмосферу, а также из-за употребления в пищу еды, имеющей не природное происхождение, курением, и из-за прочих объективных факторов. Другие заболевания происходят всё по тем же законам. Таков материальный мир. И после всего я задаюсь вопросом: «Почему нам вообще свойственно сначала искать виноватого, а затем уже только анализировать себя?»

Почему же я вообще решил заговорить о Чёрном Человеке? Украл ли бесстыдно художественный образ Есенина, или же у меня есть основание писать именно так, а не иначе. Ведь можно же сказать Чёрная Душа, Чёрный Дух, смысл ведь вроде тот же? Итак, на это я спрошу: может ли зло реализовывать себя без посредника, через самое себя? Как я уже писал, зло проявляется лишь во взаимодействии человека с другим человеком, человека с природой, человека с самим собой. По сути, в природе зла не имеется, в той среде оно не рождается, не имеет действия, и, соответственно, не реализуется. Зло, как и Добро – прерогатива одного лишь человека. Само по себе Зло ничтожно и несущественно до тех пор, пока человек не начинает потакать ему, воплощая его в жизнь. Тогда спрашивается, что есть человек? Библия, да и общечеловеческие представления, даже и восточные учения в некотором роде, все эти источники говорят, что Человек есть Дух, Душа и Тело. В этом заключается триединство природы человека, подобно природе Бога, по образу и подобию которого был создан человек. В христианском мировоззрении в Боге соединяются Бог Отец, Бог Сын Иисус Христос и Святой Дух. Посему говорю, что, как зло не может реализоваться вне человека, так и говорить о Чёрной Душе, Чёрном Теле или Чёрном Духе – не имеет смысла, поскольку это лишь части общего. В контексте же моих дальнейших размышлений и записей для меня важно именно целостное понимание, из-за чего ни к какому другому образу кроме образа Чёрного Человека я обратиться не могу.

Меня зовут Якоб, и это важно.

Какая странная весна. Ночь вновь стала глубже и длиннее, а синева контрастней и насыщеннее. Значит, скоро и в сон идти. Для людей ценность представляют история и воспоминания. Историю изучают, лелеют. За воспоминания держатся, цепляются в попытках остановить момент. История же, как и воспоминания, подобны снам – со временем всё расплывается, разрывается на лоскутки, и даже фиксированное на бумаге с новым листом приобретает иную форму. Сны коротки в восприятии, незначительны, скорее стираются. Сны не реальны, потому не так ценны. Но нереальны по-своему, не реальны физически, не воплощены, материи не имеют. Тем не менее иные сны реальнее реальности.

Я видел такие сны, что, когда просыпался, не мог поверить, что оказался там, где засыпал. В первые секунды утра не мог поверить, но затем свыкался. Были и мучительные на физическом уровне сны, где во сне я видел, что засыпаю в своей же кровати и болело сердце и немело тело, как в бешеном испуге. Засыпая во сне, я видел вновь то же, как засыпаю и ещё сильнее сводит сердце. Проснулся в итоге я в реальность с больным сердцем и немеющим телом. Боялся и обращался ко всем богам, чтобы споспешествовали в излечении немощного тела.

В жизни же, бывало тоже, что реальность уходила в сторону, как будто во сне, и потом не верилось, что я был там, слушал, говорил и делал. Сон и реальность смешивались.

Некоторые сны не были реальностью, но не были и снами. Они остались печатью на жизни. Отразились на всей судьбе, и по-прежнему запечатлены в голове так же, как и в сердце.

Примерно в 5 лет мне приснилась череда страшных и чрезмерно реалистичных снов.

Винтовая лестница, всё стеклянное. Я смотрю вверх под углом в 49 градусов и вижу множество стеклянных ступенек. Яркий искусственный свет. Затем я оказываюсь в комнате, скорее всего это просторная гостиная. Я сажусь на кресло. Оно красное, местами вельветовое. Я кладу руки на подлокотники кресла. Спокойная поза человека 35 – 40 лет. Передо мной экран, в котором что-то показывают. Он мигает, и на душе спокойно. В следующую секунду гаснет свет. Комната наполнена мраком, тьмой. Будто, где-то кто-то дёрнул рубильник. Лишь экран тускло, словно по инерции, горит серым светом. Всё тело напрягается, видны только подсвеченные красные подлокотники кресла. Стало страшно, но крик не выходит из горла. Надо мной, ведь я всем нутром понимаю, что этот человек – это я, нависают чьи-то руки, сжимающие нож. Уже нет и тусклого света экрана, лишь блеск лезвия. Мне наносят резкий колющий удар, наверное, в солнечное сплетение. Изо рта вырывается дикий крик, и я просыпаюсь. Во сне меня определённо убили.

Так и продолжаю кричать. Рядом мама. Она успокаивает меня, говорит, чтобы я спал. Прижимает меня к себе, я успокаиваюсь и вновь впадаю в сон.

На сей раз я оказываюсь в театре, где всё яркое и пестрит красками. Белые занавеси закрывают сцену. Стены выкрашены в светлые тона голубого. В зале собралась разодетая публика со своими детьми. Вот какая-то девочка-куколка в ярком платьице, вот мальчишка в зелёном камзоле. На сцену выходят весёлые размалёванные клоуны. Настроение на подъёме. Я улыбаюсь, мне весело. Вдруг клоуны достают из-за пазухи гранаты и автоматы и начинают расстреливать собравшихся в зале зрителей. Суматоха, хаос, все кричат, а со сцены звучат надрывный смех и страстные вопли. Я тоже в зале, и я начинаю плакать и кричать.

Я вновь просыпаюсь, и по щекам у меня текут слёзы. Я описался, наверное, именно с этого момента я начал писаться по ночам в кровать. Я закрываю глаза и представляю картинку из детской Библии в синем переплёте, на которой изображён младенец Иисус, окружённый разными добрыми животными, шествующий вперёд по тропе, с ласковой улыбкой на лице и с пальмовой веточкой в руке. На душе становится спокойно и ясно. Я вновь проваливаюсь в сон, и наступает тьма. Квадрат Малевича без рамки и без деталей.

С разговора Вербы и Н. о Чёрном Человеке прошло уже два года. За это время в жизни Вербы не произошло больших изменений. Он становился всё более мнительным и теперь чаще оглядывал всё вокруг себя с опаской во взгляде. Его страхи и тревоги рождались изнутри, но он настойчиво продолжал во всём винить окружающее. Приходя в квартиру, он запирался на все замки, а ключ оставлял в замочной скважине так, чтобы никто извне не мог сразу проникнуть к нему. Но находясь в квартире, его одолевало желание поскорее покинуть её. В квартире табачный дым воровал воздух, но открывать окно Верба решался лишь изредка, каждый раз поглядывая на окно, чтобы там никто вдруг не появился. Верба жил на 10 этаже, но его воспалённое сознание рисовало ему бесконечную цепочку картинок, дающих основание полагать, что в квартиру на 10 этаже можно запросто попасть и с улицы.