Приклады с него убрали.

– Ты что, действительно собрался воевать с этим? – иронично спросил один из солдат.

Ториэл глянул на громоздкую винтовку в своих руках и, усмехнувшись, ответил:

– Что дали…

Один из солдат нырнул поглубже в блиндаж и вытащил трофейную автоматическую винтовку.

– Держи! – сказал он. – А эту дуру выброси подальше.

Тариэл швырнул винтовку наружу и принял драгоценный дар – двадцатизарядную автоматическую винтовку с подствольным гранатометом.

– Как тут идут дела? – спросил он у новых товарищей.

– Хреново! Два дня в землю вгрызаемся, а они все прут и прут. У нас ни танков, ни противотанковых средств, а у них там всего навалом. Фронт прорван до самой реки. Остались отдельные очаги сопротивления. Никакой организации, все сами по себе. Знаем только, что за отступление – расстрел, поэтому к своим не выходим. Пусть сами за нами идут. Мы без приказа – ни вперед, ни назад, – смеясь, объявил солдат. – Как тебя звать?

– Тариэл!

– А я Автандил, эти двое – Мартул и Лаван, – представил солдат. По измазанному сажей лицу трудно было определить возраст бойца, но судя по всему, ему было лет двадцать пять. Он был одет в защитный костюм огнеметчика: панцирь, асбестовые перчатки и шлем с маской, как у сварщика. На спине у него были два серебристых баллона. Это были огнеметчики из штурмового отряда. На фронте они славились черным юмором и суицидальными атаками – впятером на роту. За это их прозвали «шашлыками». Но попасть в их число мечтал каждый мальчишка.

– У нас тут есть ход в подземные коммуникации, – сказал огнеметчик, тем самым вызвав дикий смех товарищей. – Ну, я хотел сказать, в канализацию, – поправился Автандил. – Если хочешь, можешь спуститься, передохнуть. Там и жратва есть.

– А скоро вас меняют? – спросил Тариэл. Ему было неловко идти к еде одному, а проголодался он страшно – кормили их еще до отправки.

– Мартул, проводи паренька, – сказал Автандил, войдя в положение смертника.

Солдаты спустились на дно крытой хламом траншеи, где Мартул откинул тяжеленный люк. Снизу повалил смрадный пар.

– Бывший канализационный слив Марихов, – сообщил Мартул. – Идет прямо к реке.

Они слезли по ржавой железной лестнице в кирпичный туннель и оказались во мраке, по колено в воде. Стало очень тихо, только глухие толчки и легкая вибрация воды напоминали о том, что снаружи идут бои. Но уже через несколько секунд Тариэл стал различать тихие голоса солдат, стоны раненых и копошение человеческих тел.

– Воняет немного, но через денек-другой привыкнешь, – сказал Мартул и повел гостя по туннелю. Полы шинели у Тариэла намокли, а в сапоги набралась вода. – Не боись, это не дерьмо, – заверил его проводник. – Тут уже давно ничего не работает.

– А что же тогда так воняет? – спросил Тариэл.

– Гниль всякая да трупы, – успокоил Мардул. – Вообще здесь у нас полевой госпиталь и столовая.

– А почему дэвиане не атакуют через систему стоков? – спросил Тариэл.

– А она под их позиции не заходит. Канализации только фрагмент сохранился – отсюда и до реки. Ну, и там еще несколько разветвлений. Эти сволочи, конечно, знают про наш говняный бункер. Несколько раз пытались захватить, но у нас тут баррикады через каждые сорок метров, так что не смогли. Пробовали нас выкурить – тоже эффекту мало вышло. А вот с крысами здесь беда.

– А почему не потравите?

– Их убивать нельзя. Дэвиане вшивают в них ампулы с нитроглицерином и взрывателем-датчиком, реагирующим на остановку сердцебиения. Только сволочь сдохнет, как тут же взрывается. Да и вообще, нитроглицерин – дрянь нестабильная. Так что, бывает, боец пнет крысу или просто наступит случайно – и пол-ноги как не бывало.

Они дошли до столовой. Поперек круглого туннеля, в котором тек смрадный ручей, были брошены доски. На них сидели и даже лежали солдаты, некоторые из них шумно скребли в котелках. Гостя встретили молчаливыми взглядами.

– Вот тебе на, – прыснул кто-то, – смертничка привели!

– Да брось, мы все тут покойники, – ответили ему из мрака.

Тариэла подвели к бидонам с едой, он протянул свой котелок, и через миг в него шмякнулся комок густой баланды.

– Спасибо, – сказал Тариэл, вскарабкался на доску и, орудуя ножом, принялся уплетать.

Он думал о Нестан. Неужели им больше никогда не увидеться? А мысль о том, что она все-таки станет каджем, угнетала его невыносимо. «Наверное, мне лучше поскорее умереть и не думать об этом. Что я могу теперь предпринять? Бежать отсюда означало бы дезертирство, и тогда я стал бы настоящим изменником».