– Погоди... – Франног привстал со скамеечки. – Ты уверен... я могу позаимствовать кое-что из ценного имущества Бакинчу? У него столько магических книг!

– О, небеса! Это не мародерство и не воровство. Мы... трофейничаем, если так можно сказать. Тендал и Бакинчу были нашим врагами, мы их победили и... что с боя взято, то свято.

– Значит...

– Берите что угодно, Франног.

– Хм, что ж… попробую… Сынок?

– Что?

– Я наблюдаю за тобой и размышляю и делаю выводы. И – знаешь что?

– Что?

– Для таких людей как ты, обычно, есть только путь вниз, но изредка подобные люди, лучшие из них, начинают, сами того не замечая, подниматься к свету. Карабкаться ступенька за ступенькой… медленно, неуклонно. Сами не зная почему – они движутся наверх!

Слова Франнога меня не слишком впечатлили. Не ощущал я в себе движения к свету, хоть убейте!

– Вы говорите так, будто сами прошли этот путь.

Мудрец закашлялся.

– Не будем об этом, сынок!

– О, значит, я прав?

– Давай сейчас не будем об этом!

– Что ж, ладно. Сколько времени может занять мой путь?

– У кого-то, – Франног сделал многозначительную паузу, – десятилетия. А у тебя – считанные недели. Я вижу, как ты растешь над собой. Ты человек особый. Думаю, скрытый гений.

– Угу, история, чую, окончится нимбом святости над моей головой.

Франног смерил меня совершенно серьезным взглядом.

– Не знаю…

Я скептически ухмыльнулся.

– И правда, оставим. Такому трусу как я ничто уже не поможет… Я все хотел спросить – Бакинчу чуть не сжег меня своей магической побрякушкой… Ладно, но – пусть бы он даже меня сжег, – как бы он потом боролся с пожаром?

– Заклятие, что мгновенно смиряет пламя. Но ты не дал ему возможности его произнести.

– Это точно. Я чуть его не убил.

Я повернулся уходить, и Франног раздумчиво промолвил в мою спину:

– Ты не трус, сынок. Запомни: трус – это тот, кто боится и не делает. Смелый человек боится, но делает. И это – святая правда.

Я не пошел спать.

Я вернулся в каюту Вандоры.

Она была настолько страстной, что я думать забыл про больную спину.

И она не ударила меня по голове, не укусила и не съела заживо, хотя был момент, когда я начал боятся, как бы она не проглотила отдельные части моего бренного тела.

Потом мы уснули рядом с друг другом, и тело ее было настолько жарким, что на ее пупке можно было жарит яичницу, как в том фильме. В другом месте я мог бы запечь хот-дог.

Засыпая, я подумал вот что: а ведь она добилась своего.

Она меня привязала.

Сон был ужасен.

В серой необъятной пустоте без верха и низа, без стен и каких-то видимых примет горизонта, мелькали, проносились бесконечным роем мириады сущностей, похожих на белесые снежинки.

Я был обнажен, и висел, раскинув ноги и руки, не в силах пошевелить даже пальцем. Сущности задевали меня, трепетно, мимолетно, так касается крыльями бабочка. Они обдавали эманациями страха и уносились прочь, стремительно уменьшались, сливаясь с давящей бесконечностью пространства.

То, от чего они бежали, надвигалось из-за моей спины. Пульсирующее басовое гудение, оно нарастало, заполняя собою бесконечность за спиной.

Мой разум оплели сети страха. Я знал, что сплю, и знал, что не могу проснуться.

Сейчас не могу.

И внезапно мне открылось, что нарастающее басовое гудение есть повторяемый клич, многоголосый и злой:

«Я живввв! Живввв... Живввв…»

Страх сменился паникой, как тогда, у мачты. Почему нельзя вертеть головой? Почему нельзя сдвинуться даже на йоту? Незримые цепи прочно удерживают меня на месте. Для чего?

«Я жи-и-иввв! Жи-ивввв! Яживвв!»

Спина, затылок ощутили нарастающий жар, словно я падал на солнце. Сущности начали хаотично кружиться: в пространстве, насколько хватало глаз, были их мельтешащие тела-снежинки, многие миллионы тел. Внезапно они начали стремительно сливаться в тысячи серых вихрей-воронок, с игольчатой основой и широченным раструбом на другом конце. Они заполнили все пространство перед моими глазами, вдали похожие на извивающихся короткотелых кобр с раздутыми воротниками. Одна из таких воронок втянула меня, перед лицом понеслась, размазалась в полете серая стена.