Здесь же, на столах, стояли глиняные кувшины. Разные по форме, они искусно расписаны тонким орнаментом: то в виде сказочных цветов, то в виде фантастических животных и пестрокрылых птиц. Около кувшинов, наполненных до краев, сидели торговцы с Большого озера. Они гости Иля, их щедро угощали, предлагая самое вкусное. На ароматные запахи со всех сторон слетались жуки и пчелы. Жужжащим и стрекочущим, им тоже перепадало с праздничного стола.

Были здесь и дичь, и рыба. В центре на огромных серебряных блюдах разлеглась, раскинув на всю ширину свои плавники, словно крылья, царская рыба куранга. Вот запахло сладковатым дымком – это вяленая туша дикого козла. Из деревянных резных ковшей струился душистый мед. Очумевшие от несмолкаемой праздничной карусели музыканты сменяли друг друга, не давая остыть стареньким инструментам. Дудочки, свиристели, бубны и барабаны – сегодня все они в ходу. То тут, то там веселыми стайками носилась нарядная детвора. Ряженые, бродячие артисты смешно пугали девушек, сбившихся в стайки, а одиноких прохожих неутомимо завлекали в незатейливые игры.

Старики при этом внимательно наблюдали, чтобы не было нарушений на светлом празднике. А уж тех, кто разгулялся не на шутку, окунали в чан с кислыми огурцами.

Стоял тот чан на самом видном месте. На потеху всем могли бросить туда гордецов, людей богатых и даже знатных, чтобы «отмыть» от гордости и зазнайства.

Правила на празднике были простыми – всем должно быть место за большим столом. Будь ты чужеземный странник или безродный бродяга, будешь одет и накормлен в светлый праздник Благодара.

Везде, где играли дети, был слышен приятный уху перезвон. Источником сей нежной какофонии являлись привязанные к детским ножкам колокольчики. Так было заведено от самых истоков и до сей поры: родившемуся в народе Иль крепили к голени маленький колокольчик.

За тонкую связь с незримым миром, дающим жизнь всему живому на земле, берегли его как собственную жизнь. Пронося через все дни свои, расставались с ним только в смертный час.

К вечеру по всему Илю слышны песни, особенно красивы они на закате. Посреди домов с высокими крышами, на которых громоздились резные размалеванные птицы, расположился богатый двор. Два могучих столба из дубовых бревен держали массивные двери. На них изображено раскидистое дерево, ветви которого, извиваясь, уходили лучами в разные стороны, а в основании этого дерева расположилась птица, держащая в клюве красную рыбу. Так выглядели ворота, ведущие на царский двор. Сейчас они раскрыты и ждут гостей. Поодаль стоял украшенный узорами дом, на нем играли вечерние лучи. Крыша его столь высока, что рядом не было дерева, готового посоперничать с ним. От дома в сторону ворот шли двое: один из них стар, и поэтому его движения неспешны; другой молод, он специально и почтительно замедлил ход, чтобы идти рядом со старцем. Когда остановились, старик поднял голову к небу, прищурился и сказал:

– Эх, хорошо как поют… Я бы тоже спел, да рассмешу всех. Голуби на моем дворе и те смеяться будут. Дворовые скажут: царь из ума выжил! – На лице старика появилась добрая улыбка. Он положил руку на спину собеседнику и добавил: – На тебя надеюсь, на ум твой. Помню, Роха, чей ты сын. Иди!

Конь под Рохой был справный, хороший, темно-коричневой масти. Он отлично нес седока, вперед без надобности не порывался, был спокойным и сильным.

Одним словом, прекрасный конь. Рохе достался он в наследство от Мастерового. В Иле все знали этого умельца и говорили о нем с большим уважением, так как во всяком известном ремесле он преуспел и ко всему подходил основательно и вдумчиво. И знатный, и простой ходили к нему за советом, а иные и за помощью. Не гордился он, за богатством не гнался, жил просто. Звал его к себе и царь. За советом, если решение сложное принять надо, а если строить что задумал, без Мастерового не обойтись. В любом деле тот голова. Немногословный и даже угрюмый, чувства свои на людях он не выказывал, но при этом был человеком не злым.

Опекал он Роху с малых лет. Тот попал к нему в раннем детстве и воспитывался как родной сын. Кроме Рохи, у него никого не было. История же о том, как мальчик попал к нему, со временем обросла слухами и превратилась в легенду. А дело было так.

Ходил Мастеровой в чужие края далекие и неизведанные, за Большое озеро. Долго был он в пути, уже почти два года не видел родных мест.

Однажды в дороге, когда усталость сморила его спутников, почудился ему детский плач. Места те были дикие, безлюдные; солнце уже неумолимо клонилось к закату. Мастеровой остановил коня и спросил, не слышали ли его попутчики рыдания ребенка. Те отвечали, что не слышали, мол, почудилось ему, от усталости и не такое бывает. И вдруг снова донесся плач, да такой надрывный… Мастеровой оглянулся и посмотрел на своих товарищей, но никто не слышал, как заливается дитя. Однако он приметил, что кони под ними вздрагивали, словно откликаясь на далекий детский голос.

Пришпорил он коня и погнал его в надвигающуюся с горизонта темноту. Приятели, не понимая, что происходит, помедлив немного, бросились следом. Чуть не загнав коня, Мастеровой увидел в стороне от дороги одиноко стоявший огромный валун. Вокруг него металась, рыла землю и завывала свора диких собак. Почуяв всадника, псы, оскалившись, повернули к нему мерзкие морды.

Всадник остановил коня, вглядываясь в расщелину, делившую камень на две неравные части. Именно из нее время от времени доносился крик ребенка. И туда же были направлены взгляды псов.

Не отрывая взгляда от оскалившихся зверюг, всадник снял с плеч войлочную накидку и намотал ее на левую руку, плотно закрыв тем самым кисть и предплечье. Другой рукой он вынул из чехла, крепившегося к седлу, боевой топор. Костяная рукоять удобно легла в ладонь Мастерового. Сверкнув остро заточной сталью, топор рассек воздух по дуге и принял боевое положение. Добытая из лавы горы Сандар и закаленная слюною пещерного духа, такая сталь славилась на весь белый свет необычайной крепостью.

В это время собаки, одна из которых осталась караулить расщелину, прижав уши и опустив черные морды к самой земле, двинулись на всадника.