Х о р е м х е б (Эйе) И это вы меня просили сдерживаться?

Э й е. Простите уж бедному умирающему…

Х о р е м х е б. Окажись мы с вами на его месте, он не был бы так политкорректен, как вам хочется.

Э х н а т о н. Тутанхамон, послушай старика – гони в шею этого мерзавца! Он тебе ещё задаст гвоздя. Будешь маршировать под его барабаны. Знаешь, как он любит, когда маршируют? Вот так, вот так!

Вскакивает с трона и начинает маршировать вокруг трона. Нефертити, Макетамон и часть рабов маршируют вместе с ним.

Хоремхеб фыркает и отворачивается.

Э х н а т о н. А Эйе, эта старая плешивая крыса! Вечно он рассуждает о том, как бы никому не навредить, не причинить кому-нибудь боли. Лицемер! Интриган с вечно слезящимися глазами! Потому-то он так много разглагольствует про этику – уж очень хочет сесть на моё место и делать всё, что делаю я. Да поднять революцию кишка тонка. Вот и остаётся всё время болтать про гуманизм, чтобы никто не догадался, какой он трус. Конченое ничтожество!

Э й е. Ну, знаете…

Х о р е м х е б (саркастически) Ну он же бедный умирающий.

Эйе отворачивается.

Э х н а т о н. Посмотри, Тутанхамон, что за наследство тебе остаётся! Помяни моё слово, эти двое зададут тебе жару! Один – тупая военщина, не годная ни на что, кроме разбоя, другой – кабинетный философ, мелкий пакостник и крючкотвор, возомнивший себя виртуозом политики! Двадцать лет они страстно желали меня убить. Сколько раз эти ничтожества имели такую возможность. Каждый день, каждую секунду один мог подсыпать мне яд в вино, а другой натравить на меня своих пустоголовых солдафонов! Разве они сделали это? Кишка тонка! Они ограничивались лишь тем, что промывали мозги моему сыну и настраивали его против меня. Это же черви, копошащиеся в трупах!

Т у т а н х а м о н. Если они черви, почему же ты не раздавил их?

Э х н а т о н. Мне было гораздо приятнее иметь их живыми. Скучно жить, когда тебя никто не ненавидит. Ненависть – всё равно что острая приправа в постном бульоне. Она даёт тебе возможность почувствовать свою силу, она возвышает тебя над всем миром. Ненависть доказывает тебе, что тебя не жалеют. Всю жизнь я готов был убивать только ради того, чтобы меня не жалели. Это тупейшее чувство, которое унижает тебя. Вот если ты убийца, изверг и тиран, а они пресмыкаются перед тобой – вот оно высшее наслаждение!

Т у т а н х а м о н. Я никогда не понимал таких наслаждений. И не хочу понимать!

Э х н а т о н. Ты всего лишь желторотый юнец, совсем ничего не смыслящий в жизни! Это старая лисица запудрила тебе мозги. Заставила ненавидеть меня и мою религию. Да что ты знаешь о моей религии? Знаешь ли ты, почему я придумал её? Почему низверг их идиотских божков со звериными мордами? Ничего ты не знаешь! Ты поймёшь это только тогда, когда будешь как я, на смертном одре. Умирая, мой отец готовился к тому, что там, в загробном царстве, его ждёт суд Осириса. Он представлял, как из его груди вытащат сердце, кинут его на одну чашу весов, а на другой будет гусиное перо. Перевесит перо – и он станет богом, как и сам Осирис. Но если тяжелей окажется сердце – этот же пустоголовый Осирис приговорит его к вечным мучениям. Шакалы будут грызть его печень, черви и навозные жуки точить его плоть. А я, слушая моего несчастного, глупенького отца, думал – нет! Я не буду таким идиотом как ты! Я слишком хорошо сознавал, что перо не перевесит моё сердце. И отнюдь не потому, что я был такой порочный. Я был просто человек, немного понимающий физику. Человек, чья природа требует удовольствий. Днём я хочу быть великодушным, а вечером жадным. Одной рукой хочу дарить, а другой грабить. Одной рукой ласкать, другой – бить до синяков, до крови. Я хочу казнить, когда я зол, и миловать, когда всем доволен. Хочу услаждать тело, и хочу осуждать других за разврат. Так почему какой-то сумасшедший должен сравнивать моё сердце с пером? Плевал я на его весы! И все люди плевали. Они просто стеснялись признаться в этом. Ничтожные слабаки, они боялись Осириса, но не осмеливались взбунтоваться против него, потому что ему же молились об урожае! Я решил эту проблему. Я нашёл выход – придумал нового бога, которому можно молиться о вкусном завтраке, и который в то же время нисколько не стесняет тебя, не читает нотаций, не учит жить и не пугает историями про вонючих собакоголовых уродов! Я наконец даровал этим ничтожествам свободу! Понимаешь ты – полную свободу!

Т у т а н х а м о н. Почему же тогда все считают тебя тираном? Почему же ты упиваешься ненавистью, витающей вокруг тебя?

Э х н а т о н. Да, я тиран. Но я тиран-благодетель. Я приказывал этим ничтожествам быть свободными! Они кричат, что я устраиваю репрессии, я безжалостен и кровожаден. Но как быть с теми глупцами, искренне верящими в своих Осириса и Амона Ра? Как быть с теми, кто готов класть свои сердца на весы? Наверно, это романтики, наивно полагающие, что их гнилые потроха никогда не перевесят перо. Бред! У всех у нас одинаковые потроха – у вора и у жреца, у шлюхи и у матери семейства! Да, я не перед кем не делал различий, как истинный тиран, ибо только тираны казнят всех без разбору.

Т у т а н х а м о н. Неправда. Они делят людей на палачей и на жертвы!

Э х н а т о н. Вот глупость! Палачи как раз очень хорошо знают, как легко им поменяться местами.

Т у т а н х а м о н. А как же казни без суда и следствия, после первого же анонимного доноса, которые никто не удосужился проверять? Ни тебя, ни твоих палачей не интересовало, что большинство из них были клеветой, и гибли невиновные люди!

Э х н а т о н. Чушь! Люди не делятся на виновных и невиновных, как им того очень хочется. Все мы виновные, просто у кого-то хватает смелости признаться в этом, а кто-то упорно строит из себя невинность, тыкая пальцем в кого-то другого. Что поделать, если большинство трусы? Тогда пусть уж тыкают пальцем в других, авось потом тыкнут и в них. Если тыкнули в тебя – сам виноват. Надо было успеть донести на того, кто может донести на тебя. Не успел – одним ничтожеством меньше.

Т у т а н х а м о н (с ужасом) С какой лёгкостью решались жизни в нашей стране! «Одним ничтожеством меньше…»

Э х н а т о н. Да брось ты ломаться как базарная девка, Тутанхамон! Всё-таки я сыграю с тобой одну шутку, и ты никуда от меня уже не денешься! Не спрячешься под крылышко своего плюгавого учителишки-моралиста, не воспаришь в свои небеса с розовыми облаками и радужными мечтами о всяких сопливых нежностях и высоких идеалах! Ведь мне ничего не стоит умереть, и ты сядешь на этот самый трон. И тогда я бы посмотрел на тебя! Я посмотрел бы, как ты себя поведешь! Ты будешь истекать кровавыми соплями, и с ними из тебя быстренько выйдет вся спесь. А что скажет твой советник? Будет ли он петь тебе, как раньше, про гуманность, благородство, сострадание, любовь? Ты прикажешь отрубить башку этому старому ублюдку только за то, что он дурачил тебя все эти семнадцать лет! А потом будешь рубить их всем остальным, потому что все они такие же, как он! О, только ради этого мне стоит сдохнуть!