Пораскинув мозгами, Ремис продолжил — торопливо, боясь растерять остатки смелости:

— Я хочу доложить, что наш надзиратель — преступник, милорд. И доказать это тоже могу.

— Сильное заявление от послушника, проведшего в Академии несколько дней.

Танатон прищурил глаза, живо напомнив особо крупного и очень ядовитого змея, и смелость Ремиса сделала ручкой. Замолкнув, он мертвой хваткой вцепился в датапад, будто бы тот мог защитить от гнева повелителя. В какой-то мере, так оно и было. Ремис ухватился за эту мысль, заставил себя вспомнить, что у него на планшете — ни много ни мало, убойный компромат, доказывающий, что Аргейл плевать хотел на Императора, Темный Совет и какое-то там будущее Империи, после почти тридцатилетней войны резко не досчитавшейся ситхов.

— Милорд, прошу вас, выслушайте меня. Я сейчас все объясню…

Танатон удостоил Ремиса едва заметным кивком, показывая, что готов слушать и пока не собирается (по крайней мере, Ремису хотелось в это верить) испепелять его за "сильные заявления" и неловкие паузы в самый неподходящий момент.

И Ремис принялся рассказывать — сбивчиво, перескакивая с первого на десятое, сжимаясь всем телом каждый раз, когда ему мерещилось недовольство на лице Танатона. А может, не мерещилось: Ремиса не покидало ощущение, будто он смотрит на стремительно приближающийся ураган и вместо того, чтобы удирать со всех ног, убеждает себя, что скоро распогодится. Наверное, если бы он хоть на секунду замолчал, то нипочем не сумел бы раскрыть рот снова — а потому говорил без остановок, почти перестав задумываться над тем, что несет и как это выглядит со стороны. Ремис рассказал и о несправедливо наказанной Милли, с которой все началось, и о скандале между Аргейлом и лордом Лексарном, после которого ребята окончательно попрощались со спокойной жизнью в Академии, и о задании в гробнице…

Здесь-то все и полетело в жопу.

— Что именно случилось с твоими соученицами?

Вопрос хлестнул кнутом. Ремис вздрогнул, чувствуя, как холод расползается по телу, добирается до сердца и крепко сжимает его в тисках.

Он мог повторить ту сказочку, что скормил Аргейлу… и разом похерить все, ради чего сюда пришел. И свою жизнь тоже. Таким людям не врут — если, конечно, не хочется самоубиться особо извращенным способом. Но сказать правду — тоже классный способ самоубийства. Причем с последствиями. Но из двух зол… Ремис осмелился чуть поднять взгляд, и тут же снова его отвел: смотреть прямо на Танатона было страшно до позорной дрожи в коленях. Нет, не прокатят с ним сказочки. И уклончивые ответы — тоже.

"Хоть бы девчонки успели свалить. Пожалуйста, пусть окажется, что они уже свалили".

— Они сбежали, милорд. В гробнице мы наткнулись на гробокопателя… в смысле, на расхитителя. Девочки уговорили его взять их с собой. Меня тоже звали, но я не пошел.

Ну вот, он это сказал. Ремис сжался и стал ждать… чего угодно. Отступать было некуда, и трусить — поздно. Как ни странно, страх отпустил — наверное, так же происходит, когда прыгаешь со скалы: сначала страшно до одури, а в полете уже все равно. Ремис, правда, не пробовал, но подозревал, что по самоубийственности его откровенность где-то рядом.

— И ты не попытался помешать им?

— Нет, милорд, — обреченно буркнул Ремис. — Отговаривал, но они упертые.

"Отмазка — на сто баллов из ста. Я охренеть какой молодец".

— И не доложил надзирателю о побеге трех послушниц? Позволил им уйти, а тому нечестивцу — и дальше безнаказанно осквернять древние храмы и гробницы? Наживаться на наследии Империи?

Каждое слово Танатон произносил так, будто зачитывал смертный приговор. Ремис стоял, сжав губы и впившись ногтями в ладони, и не пытался оправдываться. Как тут оправдаешься? Накосячил, кругом накосячил, и отрицать это — только хуже себе сделать. Если еще было куда.

Танатон испепелял его взглядом несколько бесконечных секунд. После чего спросил неожиданно смягчившимся голосом:

— Так что же, юноша? Ты хотел поговорить о преступлениях надзирателя Аргейла, но как можешь оправдаться за собственные?

Ремис склонил голову:

— Никак, милорд. Я виноват. Но это не только мы с девчонками виноваты. Аргейл убил бы нас, понимаете? Он отправил нас в гробницы, чтобы нас там сожрали, а если бы не получилось — придумал бы что-нибудь еще. Он очень хорошо это умеет. Девочки просто хотели спастись — хоть как-то! Мы все хотели. Только они решили сбежать, а я… ну, я хотел остаться в Академии. Поэтому пришел к вам.

— Ты ведь понимаешь, что твоя провинность немногим легче самого побега?

— Да, милорд, — выдавил Ремис, борясь с позорными слезами. Нет, не будет он плакать. Не будет умолять на коленях, как тот парень. Добьется только того, что помрет полным ничтожеством.

— И все-таки не сбежал вместе с подругами. Почему? Неужели так надеялся на мою защиту?

— Ни на что я не надеялся. — Ремис осекся, понял, насколько грубо это прозвучало, и склонил голову еще ниже: — Простите, милорд. Я в подворотне вырос и не очень умею правильно говорить. Я хотел сказать, что не сразу придумал к вам идти. Просто… не хотел я сбегать. Не хотел обратно в подворотню, ко всему этому… — Словарный запас подвел Ремиса в самый ответственный момент, и он просто махнул рукой. Не придумал, как описать "это", чтоб не матом. — Вы просто не знаете, как это — когда живешь, как шавка дворовая. И ни будущего, ничего нет — думаешь только о том, как бы сегодня с голоду не помереть, а самая крутая перспектива — прибиться к банде покрупнее, с которой потом по гроб жизни за дружбу не расплатишься. Империя дала мне шанс из этого выбраться, и я его терять не хотел. Но и девочек закладывать… Не стукач я. Никогда крысой не был и становиться не хочу. Простите, милорд. Я понимаю, что на смертную казнь уже наговорил. Но я вас умоляю, выслушайте меня до конца. А там уж казните. Хотя бы это будет ваше решение, а не этого… Аргейла.

Тихий смешок заставил Ремиса вздрогнуть. Танатон пристально смотрел на него поверх сцепленных в замок ладоней. Уголки его губ обозначились чуть резче обычного, что можно было бы принять за улыбку, если бы не глаза, в которых не было ни намека на теплоту или веселье.

— Твоя смелость граничит с наглостью, Ремис, и ты очень близок к тому, чтобы эту границу перейти. Я выслушаю тебя. Но имей это в виду, когда будешь подбирать следующие слова.

— Благодарю, милорд. Я постараюсь. — Ремис торопливо поклонился. Из-за волнения до него не сразу дошло, что Танатон обратился к нему по имени. Добрым знаком это было или нет, он гадать не брался. — Я хотел сказать, что мы не первые, кого Аргейл изводит. Похоже, он делает это каждый год — "чистит" Академию от бывших рабов и не-имперцев. Мне тут документы… в руки попали…