Продавец пришел ему на помощь.

– Ты откуда, молодой господин? – спросил он.

– Из Мос… – начал было Владимир и осекся.

– Послушай Хасана, – тут же подхватил торговец. – Клянусь ишаком соседом, то есть соседом ишаком, то есть ишаком соседа, – во всем Мосуле не найти таких сладких арбузов, как у меня. Сам посуди: где Мосул, а где мы? А дыни? Ты только взгляни, – они просто сочатся сахаром!.. А финики, а виноград? Отдам за полцены для твоей луноликой пери!.. Есть фрукты заморские, какие пожелаешь. Инжир, абрикосы… А вот, если душа твоя пожелает, халва, рахат-лукум, пахлава, мармелад, зефир, щербет, нуга… Чего прикажешь, молодой господин?

Становилось совершенно очевидно, что просто так продавец его не отпустит.

И тут совершенно неожиданно пришла помощь. В лице точно такого же маленького человечка, только тощего и плоше одетого, а в остальном – копия Хасана. Ну просто братья-близнецы.

– Что ты пристал к человеку? – укоризненно заметил он продавцу, прижимаясь к Владимиру, словно не выступил на его защиту, а наоборот, искал ее. – Оставь свои сладости городским красавицам, чья походка грациознее газели, а глаза сияют словно звезда Сухайль! Быть может, молодой господин ищет чего-нибудь иного, о чем ты не даешь ему сказать, расхваливая свой товар? Одно только слово, молодой господин, и я провожу тебя туда, где в мечтах своих ожидаешь ты обрести желаемое…

– Люди добрые, вы только послушайте, что несет этот оборванец Бахир! – всплеснул руками торговец сладостями. – Как смел ты испортить этот ласкающий солнечными лучами и прохладой ветра счастливый день, бывший таковым до тех пор, пока тень от твоей чалмы не упала на мой товар, судить о котором ты не в состоянии? Как смеешь ты вмешиваться в беседу двух почтенных людей, которых не смеешь просить о чести подержать поводья их верблюдов? Какой самум принес тебя сюда? Ступай отсюда, разносчик хвороста и воды, – не тебе рассуждать о вещах, в которых ты смыслишь не более, чем страус в небесных светилах, ибо его удел…

– Как смеешь ты, недостойный, указывать мне, что делать, а что нет? – взвился в свою очередь Бахир. – Как смеешь ты попрекать меня страусом, которого я никогда бы не купил, если бы не послушал твоего совета! Разве не ты клялся соседом ишаком, что благодаря страусиным яйцам я, наконец, расстанусь с бедностью и обрету богатство, равного которому не знали от стран восхода до стран заката?..

Страсти накалялись.

– Так бы и случилось, клянусь… да, так бы и случилось, будь у тебя в голове разума размером хотя бы с семечко моего самого маленького арбуза! Как мог у такого отца, как водонос Али, способному унести на своих плечах столько воды, сколько хватит верблюду чтобы пересечь великую пустыню и добрести до Саны не заходя в оазис, – да что там верблюду, двум, нет, десяти верблюдам! – а хворосту столько, что его хватило бы, чтобы испечь лепешек в десяти тандырах на десять караван-сараев, – так вот, как мог у такого достойного отца родиться такой бестолковый сын?.. Ты видел яйца страуса, молодой господин? Ты видел, насколько они крупнее и красивее яиц павлинов и фазанов? Скажи, разве может жить в бедности человек, торгующий ими? Этот недостойный, – он кивнул в сторону Бахира, – отдал все свои деньги и кокандского рыжего ишака, которого отказался проиграть мне в кости, за страуса, доставленного сюда по случаю с караваном из Египта. Он повел его к себе домой, радуясь предстоящему достатку. Но стоило выйти за городские ворота, как он не удержал рвавшийся из его груди восторг и запел. Следует тебе знать, молодой господин, он такой же певец, как и бахир (бахир по-арабски «красавец»). Птица испугалась, сунула голову в песок, но, видно, родилась под несчастливой звездой, поскольку угодила в норку тушканчика и там застряла. Этот, – очередной кивок в сторону медленно наливавшегося красным Бахира, – поначалу дергал ее за шею, а затем зашел со стороны хвоста. Тут страус не удержался, вкатил ему в лоб так, что он летел два фарсанга, и удрал к себе домой, на сочные пастбища благодатного Нила…

– Все равно, ведь для разведения нужно по крайней мере два страуса, – робко заметил Владимир, не зная, как ему достойно покинуть место разгоравшейся ссоры, грозившей перейти в откровенное рукоприкладство.

– Он и купил двух! Только первый удрал еще на базаре…

– Клянусь всеми страусами Египта, слушать тебя – у слона уши вянут! – неожиданно тонким голосом воскликнул даже не красный – пурпурный от гнева Бахир. Он даже стал как будто выше ростом. – Если собрать на состязание всех лучших лгунов Магриба, они умрут от стыда, ибо не смогут превзойти тех нелепостей, которые заключаются в твоих словах. Разве ты не слышал, что в родных местах торговца этих птиц используют для верховой езды, – он ведь это сам рассказывал, – потому что они выносливы и обгоняют любого самого лучшего арабского скакуна? Я думал, он приучен к седлу, только было…

– Седло? Какое седло?.. Разве не ты отдал кокандского рыжего ишака, чья шкура блестела на солнце подобно золоту, с чьи голосом сравнивали голоса лучших певцов, и который по праву должен был принадлежать мне, – вместе с седлом? Разве не ты носился с ним как с разукрашенным драгоценными камнями хурджином, сдувал с него пылинки и кормил лучшими колючками, прежде чем сделать меня несчастным на всю оставшуюся жизнь?

– А при чем здесь рыжий кокандский ишак? – возопил Бахир. – Это я-то с ним носился как с хурджином? Да ты после этого, если хочешь знать, и есть самый настоящий страус!

– Это я-то страус?

– Самый настоящий страус!

Не говоря худого слова, Хасан мертвой хваткой вцепился в халат Бакира и принялся трясти последнего как спелую айву.

Владимиру эта сцена что-то смутно напомнила, но оставаться далее ее участником он был не намерен. И вдруг в голову ему пришла спасительная мысль.

– Лампа!.. – воскликнул он. – Мне нужна лампа!.. Такая, знаете, с изогнутым носиком…

После чего жестами изобразил в воздухе сначала шар с ручкой, что более напоминало дуршлаг, а затем, что все-таки имело большее сходство, чайник.

– Там… – все тем же визгливым голосом выкрикнул сотрясаемый Бахир и махнул рукой куда-то в сторону. – В конце базарной площади найдешь лавку Насира, спросишь…

После чего взаимно вцепился в Хасана.

Владимир быстрыми шагами двинулся в указанном направлении, удивляясь тому, что никто не остановился не то, чтобы разнять сцепившихся, но даже поглазеть. Отойдя на безопасное, как ему казалось, расстояние, он все-таки не выдержал и оглянулся. Сцена, представившаяся его глазам, выглядела несколько странно. Хасан, скрестив руки на груди, наблюдал за Бахиром, с которым творилось нечто невообразимое. Создавалось впечатление, что на того набросился рой ос. Он подпрыгивал, пританцовывал, крутился вокруг самого себя, пригибался, хлопал себя по различным частям тела, как если бы осы забрались под халат, а затем, словно кот на мышь, бросился на землю и стремительно пополз под прилавок со сластями.