Шрифт:
В отсеке возникает тягостное молчание и слышно как на кормовой переборке тикают часы.
Клавдий Павлович, можно сказать, легендарная личность. За войну у него два ордена «Красной звезды» и медаль «Ушакова». А в прошлом году, ему одному из первых на СМП вручили орден «Октябрьской революции». При всем этом «дед» немногословен, и очень не любит когда вспоминают его заслугах.
– Ну ладно, давайте еще по одной и шабаш, – басит Илья Васильевич. После этого мы выпиваем еще по чарке, быстро закусываем и убираем остатки пиршества.
Потом Клавдий Павлович хитро щурится, расстегивает клапан куртки и протягивает мне широкую ладонь.
На ней рубиново светится, времен войны, наградной жетон. На нем золотится Серп и молот, надпись «Отличный торпедист» и ниже торпеда с миной.
– Это мой, 42-го года, дарю, – тепло улыбается Югов.
– Мне? За что? – удивленно вскидываю я на «деда» глаза.
– Да уж очень ты похож на одного моего фронтового дружка, – кашляет тот в кулак. – Сашу Голышева, он погиб в сорок четвертом.
– Точно, похож, – кивает рыжей головой Шамин. – Я видел фотографию.
– Спасибо, – говорю я и осторожно беру жетон.
– Да, редкая вещь, – сопит у меня над ухом Ксенженко. – Я такой в Питере в музее видел.
А еще через сутки, выполнив всю программу, мы швартуемся у стенки, и наши старшие товарищи покидают корабль.
С тех пор прошло немало лет. Но я и сейчас их помню. И часто рассматриваю жетон, что подарил тогда Клавдий Павлович.
Он почему-то всегда теплый.
Примечания:
СМП – Северное машиностроительное предприятие.
КисА – матросский брезентовый чемодан.
«Зашхеренные» – спрятанные (жарг.)
РБ – специальная одежда радиационной безопасности.
«Каштан» – корабельная система связи.
Бугеля – стальные крепления торпед.
Мнемосхемы – совокупность сигнальных устройств и изображений.
«Корма в ракушках» – старое флотское выражение, обозначающее опытного моряка.
«Шильница» – плоская фляга для спирта.
Галс – движение судна относительно ветра.
«Пельмени»
Приняв освежающий морской душ, я выхожу в предбанник, слегка промокаю себя разовым полотенцем и, усевшись на скамейку, облачаюсь в очередной комплект такого же белья, небесного цвета, с открытым воротом и короткими рукавами рубаху и просторные, до колен шорты.
«Разовыми» они называются потому, что не подлежат стирке и после употребления используются на ветошь. Это по береговой инструкции. А в море наоборот.
Белье отличного качества, из натурального хлопка, (по слухам такое же выдают космонавтам) и многие офицеры и мичмана, «придерживают» пару-тройку комплектов для последующего отпуска. Что б подарить друзьям, как предмет экзотики.
На исходе второй месяц боевого дежурства, и желанный отпуск не за горами.
А пока мы таимся в глубинах Саргассова моря, по ночам всплываем на сеансы связи и очень страдаем от жары.
До солнца две сотни метров океанской воды, но в отсеках душно, на переборках конденсат и все ходят потные. К тому же у нас уже несколько дней барахлит холодильная установка, и мясо стало припахивать.
Завершив одевание и натянув пропахшее никотином «РБ» (в лодке запахи очень прилипчивы) я отдраиваю глухую металлическую дверь, поднимаюсь на среднюю палубу ракетного отсека и направляюсь в корабельную амбулаторию, где проживаю в изоляторе вместе с доктором.
Там с подволока свисает мокрая простыня, с дующим на нее вентилятором, а у стола сидит «док», и что-то сосредоточено кропает шариковой ручкой на бумаге.
– Че, Сань, наверное о ведмеде пишешь? – невинно спрашиваю я.
Доктор у нас «щирый хохол» и многие слова произносит по украински, что вызывает бурную радость лодочных юмористов.
– Не, – вздыхает док. – Отчет, в бога його маму.
Кто в штабах придумал отчеты о плаваниях я не знаю, но писать их обязательно – бюрократии на флоте хватает.
– Ну-ну, – бормочу я и перебираюсь в смежный с амбулаторией изолятор. Там две, расположенных одна над другой койки, наподобие тех, что в купе поезда, небольшой стол-тумба, два белых платяных шкафчика и наш персональный гальюн за герметичной дверью.
Я наклоняюсь к нижней, подымаю ее и звеню в рундуке бутылками. Все пусты.