– Может таблеток каких наглотался?

– Да нет. Бабка божится, что ни к чему такому он и близко не подходил.

– А почему бабка? Родители-то где?

– Да, не знаем. Дома они вроде.

Мальчишка Даниле тоже не понравился. И правда, неясный. То засыпает. То вдруг вскакивает, пытается пойти куда-то. Характерное для отека мозга поведение. Надо пунктировать. Зафиксировали. Обработались. Обезболили. Поехали…

Все нормально. Светленький такой ликвор. Чистенький. Не частыми капельками.

– Левк, ты уже выпил что ли? – Даня заклеивает пластырем место вкола на пояснице.

– Ты че, Дань?! Сейчас все закончим – вот тогда, да. Обязательно. И со всеми вместе. – Лев подобиделся.

Обостренное после работы с гусарами обоняние не дает Даниле покою. Не от Людки же пахнет.

Наклоняется над мальчишкой. Втягивает носом перед самым лицом его:

– Ребята, он же пьяный! Ну-ка, пошли к бабке! – Борисыч зол. На мужиков сегодняшних – нисколечко. За пацана на пока не известно на кого – очень.

Бабусю раскололи в два счета. Опять это шампанское. Родители дома. В стельку. Отоварили разом все свои талоны и талоны всех своих многочисленных стареньких не ходящих в магазин родственниц и родственников. В две хари это все влили потом. Что-то даже осталось. Эту сладенькую «газировочку» и допивал потом сынуля их. Много ли пятилетнему надо. Да еще и непоеному, не кормленному со вчерашнего вечера.

– Данила Борисыч! – Это уже Тоня, сюда, в детское отделение, звонит. – Они все ушли!

С детского – опять к себе, в хирургию.

Общая, специально под них, под отравленцев, освобожденная от других больных палата – пуста. Все пятеро гусаров сбежали на фронт. Через окно. Прямо в ночь. Догонять своих. Среди сбежавшей пятерки, вероятно, был офицер, который ими командовал. Койки аккуратно заправлены. Подушки взбиты и поставлены одним ушком вверх. Утки пусты и намыты. На тумбочке у каждой кровати – ровненько так, параллельнень-ко, – по три «червячка». По одному толстому и длинному, по одному тонкому и короткому, и по одному разному. Зонд желудочный. Внутривенный катетер. И катетер мочевой.

«Еще коробки конфет с открыткой не хватает на столе» – это уже Даня додумывает.

Стоят они с Тоней на пороге палаты. Смотрят перед собой.

Посмотрели.

С внутрипалатной картины свои взгляды перевели за широкое бесшторное окно.

Ночи белые здесь – белые до начала августа. А к середине августа уже не белые. И не темные. А алые. Такие же алые, как тот свет у Данькиного отца в ванне, когда он там фотки свои под красным фонарем делал.

Фотки отец уже давно не делает. Болеет. Плохо болеет.

А лес за поселком низкий такой, северный. Отсюда, со второго этажа, до самого горизонта весь виден. Черный. С багровой каймой по верхушкам елей. А сам живой. И не болеет.

Приобнимает Данила Тоню за плечи. Замирает на секунду.

Худенькие плечики, теплые.

Разворачивает осторожно Антонину к выходу. Подталкивает тихонько.

– Иди, Тонь, домой. Хватит на сегодня. Поработали.

– И вам, Данила Борисович, не прилечь. – Это уж, как водится. Такая дежурная приговорка, суеверная, есть у их реанимационной службы.

Дежурная-то она дежурная. Да как-то не по дежурному ее Антонина произносит. С горечью, что ли.

Данила трет потеплевшие ладони. Хрустит пальцами. Хлопает по карманам халата, ища спички.

«Третиё лито. На Тихона.

Сонце ужо тиши с Тихона идёть. И кукушки с соловьям угомонилисё.

Броди и давно я один эводи. А таки тошнёхонько ишшо нибыло.

Ране всёштакы хоти разоцик другой в мисяц да отимнал до мамки.

Она ажно привыкали к моим приходам стала. Николу мине подносила. Хихикала.

А то ране аки увидить миня всё за имя за Николой биш прячитце. Выставить Николу пирид собой аки шшит. Да ногам в батиных катанках затопаёть.

Гот поди на миня топотала. Покуды ни привыкла.

Ноцям дел по хозявству много нинаделаш. Да и сгузывал попирву я шибко то шумить. Но циво-нибутё по дому всигда ёй пособлял.

Встрицяла миня мамка затимно. Сидела с Николой в уголоцьке. Сухарь жубряла. На миня глядела. Да так на лавке опосля и закимарить. В батин азям завирнувшисё.