Сидит мышка на столе. Спокойненько так, без напряга, своими ручонками корочку перебирает, подгрызывает ее. Ровненько так подгрызывает, кругленькой делает. Все лишнее убирает. Увлечена.

Но Левка не на нее смотрит. Левка смотрит на большое цинковое корыто, стоящее на полу посреди кухни.

Даня переводит взгляд. Видит сооружение рядом с корытом. Соображает. Понимает не сразу. Но понимает. Тоже перестает дышать. Тоже начинает следить за второй мышью.

Корыто наполовину с водой. К борту его под плавным наклоном досточка приставлена. Верхний край доски – над водой. На самом краюшке тоненький картонный прямоугольник махонькими гвоздочками присобачен. Что-то вроде трамплина для прыжков в воду. Досточка вся сальная какая-то, с налипшими подсолнечными шелухой и семушками. А на самом краюшке, на картонной площадочке – деликатес. Огромный, с полголовы, кусман сочащегося жирами сыра. С мышиной полголвы.

Вторая мышь была уже почти наверху. Оглянулась на вошедшего Данилу: «А, это ты… привет-привет…» – кивнула ему и тихонько продолжила путь.

Вкусна дорожка-то (тут полизать, тут семечку отколупнуть и схавать), тяжела дорожка-то (и в горку, и скользко) – в общем, не мешайте мышке, не отвлекайте ее, Данила Борисович.

Добралась все-таки. Стоит перед площадью с памятником сыру в центре.

Та-а-ак. Не поняла. Оглядывается, поднимает мордашку, на сыр и за сыр смотрит. К Дане с Левкой поворачивается. Те даже не улыбаются. Значит, не шутят. Значит, действительно сыр. Значит, действительно для нее. Спасибо, конечно.

Ну, и пошла к нему.

Первая мышка, та, что на столе сидела, даже убегать не стала, когда произошел взрыв.

Крик, мат, топот, паденье табуретки, сдвиг стола – все разом и сразу после тихого всплеска. Не убежала первая мышка. Не смогла. Окаменела.

Сами собой повалили сзади из нее крупные горошины.

– Сам додумался? – Даня глядит на Льва; тот, опустив голову, морща лоб, нос и верхнюю губу для удержания спадающих очков – на барахтающуюся и царапающую коготочками цинковые стены мышь.

– Угу…

– Ты же педиатр.

– М-гм…

– Мюллер ты.

– М-гм…

По Советской, приближаясь к больнице, нарастает вой сирены.

– Г-г-ы! Во, вишь, тебе, серый, уже кто-то и «скорую» вызвал! – Весело жмуря глаза на мыша, Лева зафыркал, двумя руками придерживая очки.

Данила коротко матюгается, с силой ввинчивает по часовой стрелке указательный палец в висок сопротивляющегося Левки, торопливо направляется к выходу, прихватывает со стола и сует целиком в рот печенюшку.

Сирена со вздохом смолкает в больничном дворе.

Руки у Вейко растут, откуда надо. Чтобы сосуды, питающие эти золотые руки, были всегда наполнены кровью, напоминающей не только по виду, но и обязательно по составу густую вонючую дешевую сногсшибательную «портягу», Вейко и готов, и способен всего за несколько часов сварганить любую мебельную единицу от табуретки до книжного шкафа из непонятно откуда взятого им материала.

Мебель у Вейко выходит плотная и не без привлекательности. Похожих экземпляров у Вейко не бывает. Своей мебели у Вейко нет. Инструмента у Вейко нету тоже. Говорит Вейко всегда много и охотно. О чем он говорит, никто не понимает.

Человек-праздник. И для себя. И для других.

Наверное, у него живет Царевна-Лягушка.

Вейко привезли мертвого. В ледяной скорлупе. Пока тащат на руках в реанимационную палату маленького худенького мужичка, пыхтящая полногрудая розовощекая фельдшерица рассказывает Даниле Борисовичу:

– Из колодца его вытащили. Пошел, видать, водички с похмелья хлебнуть. Хлебанул. Алконавт. Там у них, у колодца, скользятина, в наледи все, почистить-то некому. Алкаши. Ну, и бултыхнулся. Топориком. Хорошо, не глубокий колодец. Хорошо, сосед мимо проходил. Пока подбежал, пока помощи позвал, пока другие подбежали – за торчащие над водой ноги минут через пять-десять только вытащили, – глянула в Вейкино лицо, когда донесли и положили его на пол. – Не-а. Мертвяк.

– Людмила Васильевна, Тоню сюда, срочно! – Даня, упав на колени, уже разрывает одежду на груди у Вейко.

– Да поняла уже. – Нехотя, бочком, приставными шагами, продолжая любопытствовать, фельдшер запереваливалась к выходу из палаты.

Качая неподатливую грудную клетку, Данила бросает взгляды на лицо пациента. Изгибы застывших в восторженном, веселом недоумении Вейкиных бровей и полуоткрытых губ как бы восклицают – во, бля, ебанулся!

– Готовь все для прямого! – Это вбежавшей Тоне.

– Помочь, Борисыч? – Это Валера, Валерий Юльевич, главный на N-ский район и единственный на районную больницу хирург, появился в дверном проеме. За короткий срок совместного труда Даня с Валерой без труда научились уважать друг друга и помогать друг другу.

– А то!

Сердце наполнено не жидкой кровью. Сердце наполнено ледяной кровяной кашей, шугой. Долгонько оно на тридцатиградусном побыло. Такую застывшую кровь по сосудам не протолкнешь.

– А давай-ка чего-нибудь тепленького вольем. – Даня меняет руки, продолжает жамкать выскальзывающее, не согревающееся сердце.