Поздний вечер – разобрали в чопорном, с душистыми вешалками, гардеробе прибалтийские пуховики, маслянистые дубленки, разъехались в вымытых до блеска кожано трескучих салонах большие девочки, их бизнес-папы, тренер. Брошена промозглая остановка, пусто в резных стекольных узорах трамвая. Никого, кроме нас с мамой, бок о бок одинаково заиндевелые - куртка болотного цвета, мешковатого размера подешевле и пальто с ободранным мехом, рука в руке - замерзшие ладошки. А все равно струйно выпрямилась: забыла застиранный безразмерный халат, почаще постукивает каблуками тапочек на общей кухне. Погромче бы крикнула и на сумасшедшую соседку – ту, что с непонятным волчьим билетом, безнаказанно исполнит угрозу – обварит нас с сестрой кипятком…

Почему-то вспомнилось: еще до танцев, манящий свет на пожелтевших обоях, строгий глаз сумеречного окна, бессонные гудки. Не прокрасться в комнату засаленному пыльному полу общего коридора – запертая дверь защищает надежно, бойко. Не оглушить и свирепому рыку свернутого шатким соседом крана в облупленной ванной – подогнув подросшие ноги, вымоемся в маленькой, детской. Не добраться и до взрослого, загаженного тараканами, туалета - не выбросим детский горшок, потихоньку спрячем в темном углу комнаты. Не испугать и сумасшедшей волчихе – заткнуть уши, не слышать маминого плача, забыть клокотание храпа из комнаты возле склада: с счастливого воскресенья спит папа, не уехал по служебным делам – я знаю. За что она на нас – так? Почему пухлая – отродье? Ин-те-лли-гентское – слово-то какое… Тихонько вырвалась, прошмыгнула на кухню - не знала, что чужие гости…

Сижу на потертом шершавом ковре, подготовилась - нерасторопная ворона, не знаю, куда в этом бедламе подевался ремень. Потому что хоть торба и прожорливая, последнюю конфету съела - а все равно жалко. Не ходить, не шастать – кипятком обварят или отравит зараза, будем потом уродины неказистые, толстые.

Ничего не вижу, не слышу, знать не хочу - не отрывая глаз, смотрю в зеркало грузного телевизора. Оттуда - карнавал красок, стройные ноги в открытых купальниках, завораживают улыбками лица.

– Московской красавицей стала… - барабанная дробь, захватывает блеск софитов.

– Не стала - новая растет!
–  неожиданно смело, гордо - пусть все восхищаются, смотрят.

Уже обдает жаром калейдоскопический вихрь, волнительно щекочут и струнный перезвон, и восторженные голоса, и вспышки камер. Куда-то ускользает, влажно размазывается, тает запертая комната с горшком, как шепот затонувших в памяти телепомех.

Чем хорошо в привокзальных башнях – собрались бы в лес – споро бы управились с электричкой под боком, съездили бы. Теперь не поедем: не хочу, не буду, нет настроения – впереди чемпионат, серьезный, ответственный!

Не помню, как впервые услышала о новой квартире – где-то на другом конце города, в спальном микрорайоне. Так и вышло – в заснеженном, сонном, проколотом недостроенными коробками и торчащими из земли жилами-проводами. Из продрогшего тумана выплыл, растворился – мельком взглянула в окно автобуса, пока случайно проезжали, боялась проворонить чехол. Гладит кожу атлас – идеально ровный, загадочно сиреневый, броский: завистливо оборачиваются серые шапки. Он сохранит секрет платья – долгожданного, небывалого, нежно-розового, отточенного серебристой паутинкой импортного кружева. Еще надо заслужить, раз ушла инженерская зарплата. Под потрескавшимся рисунком пакета, в уютном гнездышке - сшитой из подушечного плюша сумке - лежат - о Боже, чудесные, новенькие, ласково-персиковые туфли. Замучилась ждать, пока соберут все заказы и привезут в необъятной клетчатой громадине! Служить так служить: тяну носки сильнее, до судорог: в пируэтной свежести окна, в взмывающих батманах калечей, в дворовых овациях нецелеустремленных детей, даже в школьной зевоте.

Суетиться папина комната, теперь бывшая, ведь он не уедет, - заставляется коробками повыше соседских: выгнутые ножки стульев для кухни – нашей, не общей, игрушечные ванные полочки – пластмассовые, на первое время, витиеватая рама для зеркала – подарок отдела на новоселье. Пусть сами решают, кого в гости не примут, не пустят в дефицитной дороговизне, - стучит стремительными каблуками мама в папину комнату и обратно. Я не навязываюсь, не надоедаю, молча разминаю хруст, раз ноги недостаточно гнутся, – в сотый раз, как плешь проевшую пластинку: неужели не понимают, как это серьезно, важно, ответственно?..

Неуютно в вылизанном зале: принимают новые заказы танцевальные челноки, отпихивают прозрачными, по новой моде, ногтями большие девочки, проплыл рассеянный тренер. По-прежнему - только кучкуется растрепанная мелюзга: неказистые, коренастые, но компанейские, шустрые: я называю их «международными знатоками дружбы». Вовремя запустить огненные язычки невиданного музыкального центра, поднести изящную бутылочку воды, подтянуть шлейку модного топика – «лапочка», «милашка» обеспечено. Шушукаются перед стертыми о паркет туфлями, стоптанными, небережеными, - новые лишь таинственно промелькнули на генеральной пробежке, горделиво дожидаются в гнездышке. Хихикают на взгляд исподлобья, какой-то не мой – тоненькой скуластой девочки, аккуратно зализанной, отстраненной, точно замкнутой в углу зеркала. И возмужавший, с надтреснутым голосом, бывший чертенок хихикает…

Как в тумане – грозовые раскаты чемпионата: прошибли голову волнением, сковали ноги шаркостью. Не спала всю ночь, ворочалась на скрипучих ребрах, неблагодарно терзала и сестру, и маму. Под утро привиделось: коряжистым рывком уронила нить музыки, не услышала такт. Не могла собраться, прийти в себя, растрясти косточки на разминке. Ледяной глыбой нескончаемый паркет – на таком не проскочишь, грохнешься. Разноцветной рябью флаги разных стран – таких не запомнишь в учебнике. Иностранная скороговорка расслабленных судей – им не поклониться, боязно подмигивать. А вокруг – водоворот взвихренных воланов, набриолиненных шпилей, абрикосовых автозагаров, инкрустированных каблуков – мало ли чего еще!.. Тускнеет, теряется нежно-розовое – таких много, сползает, тухнет улыбка - безукоризненно гибкие, технически подкованные, бойкие - беззастенчиво подмигивают…