Облака слабо плывут с юга на север. И снова все приобрело привычно-пасмурный вид.

Бутерброд падает быстро. Поймать его на лету трудно. На быстрое – посмотреть как на медленное, и наоборот: медленное ощутить, как мгновенное. Это и есть временение.

После уборки в церкви влажный пол, сырой воздух и тусклый свет.

В воздухе, если долго всматриваться, заметно движение: это снежная пыль.

Экскурсия в необычном месте, у ДОТа. Воспитательница рассказывает детям про войну, а сейчас, выглянул в окно из алтаря – все как надо: бомжи загружают каталку, украденную из магазина.

Выносил свечные огарки: из гаража пахнуло крысиным духом, и тут же дети у ДОТа слушают про войну.

Юноша рухнул на твердый сугроб, а две девицы уселись на него, как на бревно. Одна рыжая, другая другая. Выглянул: они все еще там, кривляются друг перед другом.

Пока я гляжу в окно, юный бомж за спиной хрустит оберткой какой-то еды.

Девушки обнимаются и пританцовывают.

Парень то посмотрит на них, то встанет как столб, то прилег за сугроб.

Я оглянулся на бомжа и встретился с его жестким взглядом. Через некоторое время женщина присела перед ним на корточки, расспрашивая, чем бы ему помочь.

Впервые скомкал и выбросил детский рисунок. Мне показалось, что ребенок туп. А может, это рисовал тот самый маленький даун, что с утра на службе потешно протягивал всем ручку, и я ему пожал, и все, кто пожимал, улыбались. Может быть, я скомкал рисунок – этого больного ребенка.

Вот и пасмурно сегодня уже не по-зимнему.

От пасмурности в церкви сделалась полумгла.

Вчерашние ручьи обмелели.

В такой погоде есть нечто тягучее: будто глазами тянешь… смотришь на снег и тянешь, как тесто…

Вот уже и дети на велосипедах покатились по сырой земле.

Как полная луна – сегодня полное солнце.

Яковлевна посадила у крыльца деревца. Ее уволили, и вскоре умер муж. Шиповник прошлогодний с сухими плодами, и луковицы на клумбе дали ростки. Приятно смотреть на землю и ростки из нее, и на сухой шиповник, зная, что скоро все зазеленеет.

Пахнуло молодой крапивой.

Евгеньевна сказала, что в этом году жизненный цикл растений прошел очень быстро: за три дня вместо двух недель.

Любуюсь бледностью голых ног.

Записываешь, чтобы приохотить руку к письму и глаз к наблюдению.

Записывание требует ритма. Ритм задается движением: от подоконника к подоконнику.

На улице приятный ветерок. Жених подхватил невесту, фотограф их щелкнул.

Люблю летнее солнце на закате в церковных дверях. «Слава Тебе, показавшему нам свет!» – и солнце ровно напротив входа.

Мне стало нравиться, что набегает мгла.

Хожу туда-сюда среди картин (иконы) и статуй (девушки).

Девушки у кустов: кто на складном стульчике, кто на коленках, кто прямо на попе – рисуют нашу церковь.

До чего же красивым бывает облачное небо: ветер его расчешет, солнце подсветит.

Пасмурные дни располагают к сосредоточенности, ясные – к рассеянью.

В юности строчки приходят сами, в старости же тянешь из пальца.

Ветер тревожит, и в то же время утешает.

В эти дни солнце не спешит садиться, а присаживается.

Три разных ветра: один в траве, другой в деревьях, третий в облаках.

Ветер разгулялся, уронил железную урну. Теперь он дует, как в Канзасе, и ни о чем, кроме него, думать уже невозможно.

Самый лучший момент за вчерашний день: Тимофей брызнул в Мику тростью от кларнета. Ее размачивают в маленькой чашечке.

У Вас желудок, говорит, больной, или кишечник: вот он (серебряный крест) на Вас и почернел.

Пошел стекло выбрасывать: кто-то принес в церковь штук двадцать банок. А на помойку кто-то выбросил диван. На нем сидит пара бомжей. Пока выбрасывал банки, прислушался, о чем говорят.

– Вон менты проехали.

Вспомнилась картинка из школьного учебника: фашист пролетел.

Женя сказала, уходя на обед, что задержится. Она занозила пятку, и Наташа будет ей вынимать.

Когда цесаревич ложился спать, к нему приводили солдата рассказывать сказки. Из предосторожности, что в комнату войдет императрица, его сажали под кровать. Цесаревич свешивался головой с кровати, когда в спальню случайно вошла императрица.