– Ах, мама, - обиженно и с некоторым сожалением произнес он, ты только зря отнимаешь у меня время! Ты знаешь, зачем я пришел? Я пришел взять костюмы; лыжный, белый парусиновый и хаки. Я должен выступать еще в роли иллюзиониста. Ну, там, разные штуки с переодеванием. Дай, пожалуйста. Через несколько минут я должен быть на сцене.

Взглянув на стенные часы, мама сделала шаг к комоду. Было похоже, что она без промедления выдаст требуемое. Но, видимо, слишком хорошо знают мамы своих мальчиков.

– Борис, - грустно глядя на сына, сказала Елена Александровна, - ты лжешь. У тебя лживые-прелживые глаза.

Она прошла мимо заветного комода и остановилась на пороге второй комнаты, где отец отдыхал после работы.

– Михаил!
– громко позвала мужа Елена Александровна.
– Будь добр, поговори с императором Веспасианом...

Спустя несколько минут Борис производил носом грустные звуки, точь-в-точь как на самодельной сопилке.

– Так-так-так! Здорово живете, Борис Михайлович!
– говорил отец.

– Больше не буду!
– глухо заверял его Борис.

– Все можно простить, но только не ложь! Мать, загляни-ка к нам.

Елена Александровна вошла в комнату.

– У нашего чада стянули на берегу одежду, - объяснил ей отец.
– У Вади и Коли тоже. Ты только не волнуйся, пожалуйста, не стоит Борис твоего волнения. Дай-ка что-нибудь для мальчишек, а я пойду отнесу.

– Эх, Боря, Боря!
– вздохнула.

– Мамочка, я не буду больше!
– мучимый стыдом, произнес Борис.
– А Ваде и Коле я отнесу одежду сам.

– Что ж, иди, - согласился отец, - и знай, что вот это благородное желание выручить товарищей и спасло тебя от наказания.

Каково же было удивление Бориса, когда, сбежав с лестницы, он столкнулся во дворе с Колей и Вадей, одетыми в собственные костюмы! Коля держал под мышкой штаны и рубашку Бориса, а Вадя небрежно вертел на шнурке его ботинки.

– Борис Ифанов, - хмуро произнес Коля, - наша одежда колобком скатилась прямо на нас. С запиской... На вот, прочти.

Борис развернул записку, поднес близко к глазам и стал читать ее вслух при свете месяца.

"Ребята, ведь я не забыла, как вы цвели в Лузановку мою Мирзу. Я искала ее весь день по городу и даже плакала.

Теперь квиты.

Нина Чижикова (см. на об.)"

– Жаль, что она девчонка и живет в нашем доме, не то я поколотил бы ее!
– возмутился Борис.
– Ну, что там еще на обороте.

На обороте было написано:

"Помните, как вы смеялись надо мной, когда я ловил в Хлебной гавани бычков и мне не везло, оттого что крепко штормило? А потом спрятали в песке мои тапки. Смеялись? Да? А подойти близко боялись. А то бы я показал вам, как смеяться, когда нет никакого клева. Ладно, теперь смеюсь я!

С почтением!

Мишка Пахомов с Каретной".

– Мишка? Какой Мишка?
– грозно спросил Борис.

– Ну, конечно, тот, в синей рубашке, что приходит к Нине, - сказал Вадя и вспомнил вихрастого белобрысого Мишку, живущего на Каретной улице.

– Что же, встретим - получит как полагается. Закрякает по-утиному!
– пообещал Борис и в клочья разорвал записку.

– Подумаешь, беда! Сейчас дело не в нем, - миролюбиво сказал Коля.
– Надо же нам, наконец, решить, кому быть начальником и капитаном. Спор так спор. И пора уже приступить к делу. А о том, что произошло, лучше никому ни слова.

– Есть!
– торжественно приложив руку к груди, произнес Борис и вдруг дрогнувшим голосом спросил: - Значит, они все видели, Мишка с Ниной?

– Не видели, - успокоил его Коля.
– Когда нас выбрасывали, их не было. Наверно, спрятали одежду и убежали.

– Именно так и было, - подтвердил Вадя, как будто он это точно знал.
– Я их тоже что-то не видел. Не волнуйся, Борис, все в порядке... Значит, никому?

– Никому!

Где-то прозвучали двенадцать мерных ударов. Весеннее небо было полно звезд, и месяц, словно рыбацкая парусная фелюга, казалось, плыл по широкому серебристому течению.

3

Спал Борис неспокойно, то ворочаясь с боку на бок, то дергая ногой. Потом он увидел сон. Будто встретился он в гавани с Мишкой Пахомовым с Каретной улицы. Мишка показал ему язык, который вдруг оказался не языком, а тонкой камышовой удочкой. Борис быстро протянул руку, чтобы изо всех сил дернуть за дерзкий Мишкин язык-камышину, и проснулся.

Было рано. В воротах гавани только что погасли огни маяка.

"Ну, давай поднимайся!" - сейчас же позабыв о сне, сказал самому себе Борис и торопливо принялся одеваться.