На кровати, скорчившись в странной неестественной позе, прижимая к животу руки и согнутые в коленях худые, покрытые черными волосами ноги, отвернувшись лицом к стене, лежал Мирон Алексеевич. Он был в большой белой рубахе и черных трусах.

Больше в комнате никого не было.

Время тянулось очень медленно. Мирон Алексеевич лежал неподвижно, будто большой, вытянутой формы камень.

Колька почувствовал, что его сердце сжимается от ужаса, подбородок задрожал, а где-то внутри появилось противное тошнотворное ощущение.

– Он мертвый, – едва слышно и почти нечленораздельно прошептал Ваня.

От этих слов перед глазами Кольки всё помутнело и поплыло, и он прислонился к косяку, чтобы не упасть. В следующую минуту раздался тягучий, монотонный, терзающий нервы скрип, голова лесника приподнялась над постелью, и его лицо медленно, будто это происходило с большим усилием и болью, повернулось к мальчикам. Колька различил непонимающий, казалось, испуганный взгляд одичавшего человека. Глаза Мирона Алексеевича сначала сузились в тонкую щелку, а затем веки внезапно раздвинулись, освобождая глазные яблоки, делая похожими его глаза на глаза хамелеона. Становилось ясно, что зрение у старого лесника стало совсем плохим, и он что есть сил пытался разглядеть расплывчатые блеклые пятна, застывшие перед ним. Встать с кровати ему стоило немалых сил, а потому он лишь беспомощно двигал веками и вытягивал вперед худую, покрытую морщинистой кожей руку. Внезапно, без всякого изменения в окаменевшем выражении лица, он резко выкрикнул:

– Уйди! Сгинь, дьявол! Не трожь меня, кровопийца!

В возбуждении он стал нервно шарить рукой по столу, стараясь нащупать стакан, чтобы, по-видимому, запустить им по тому, что казалось ему дьяволом.

Ваня и Колька, заметно вздрогнув, попятились и в следующую секунду бросились убегать. Они выпрыгнули в открытое окно и без промедления рванули со двора лесничего. Добежав до других домов, они остановились и перевели дух.

– Ты думаешь, его действительно кто-то хотел убить? – делая частые вдохи, спросил Колька.

– Нет, скорее, он просто тронулся умом, и теперь ему мерещатся дьявол, кровопийцы, убийцы и всякие чудовища, наверное, – Ваня тоже был порядком потрясен и выглядел всклокоченным и обескураженным.

– А что если ему не померещилось? – сомневался Колька.

– Там же никого больше не было! Хотя, мы и не искали. Может, в другой комнате кто-то прятался? Или он успел выскочить, пока мы у двери были?

Они повернулись одновременно один к другому, и их взгляды встретились.

– Рассказать кому-нибудь? В школе, учителю или директору, – предложил Колька.

– Поверят ли? Скажут, померещилось нам или что мы всё это выдумали.

Некоторое время они шли молча, раздумывая над происшедшим, потом Ваня сказал:

– А ведь следов других под окном не было видно.

– Может, лесник правда просто с ума сбрендил, вот и вопил как ненормальный.

– Одичал он совсем в одиночестве, – согласился Ваня, – как на необитаемом острове живет. Ленька умом слабый, и батя его тоже, вместе с ним, тронулся. Жалко его.

Дело, задуманное Колькой, требовало, безусловно, аккуратности и хорошего настроя, такого настроя, чтобы терпение и старание позволяли бы делать всё, как требуется, без спешки и главное – без нервного раздражения, которое может сбить с толку и испортить работу. Колька не столько понимал, сколько чувствовал эту необходимость, но он чувствовал также и то, признаваясь себе в этом с полной откровенностью, что сохранять спокойствие во время трудного дела – это задача весьма непростая. Надо было обязательно вспомнить всё, что говорил отец, и подготовиться надо, ведь его сейчас нет рядом и некому подсказывать и помогать, поправляя и направляя Колькины руки.

Колька выбрал тот момент, когда домашние уроки были уже выполнены, мать ушла на ферму, а бабушка тоже была чем-то очень занята по хозяйству. Он как обычно тихонько проскользнул в мастерскую, разыскал в шкафчике с материалами небольшой брусок столярного клея, плюхнул его на специальную металлическую плошку, служившую клеянкой, налил воду в клей и нижнюю часть клеянки и стал разогревать ее на огне. Фитиль горел ровно, без резких сполохов, ярким желтым огоньком. Клеевой брусок в разогретой воде растопился и стал похожим на желе. Теперь наступил очень важный момент. Колька нашел среди деревянных брусков маленькую палочку наподобие обломанного карандаша и опустил ее одним концом в клей. Вынув ее, он стал ждать, внимательно присматриваясь к стекающей жиже. Та потекла вязкой тягучей непрерывной массой. Колька, решив, что клей подходящий, снял клеянку с огня и перенес ее к столику, поставил на подставку. Он затушил огонь, накрыв фитиль специальной крышечкой, вдохнул слегка едкий запах дымового облачка и чихнул. Ему не терпелось приступить к делу, но вместе с тем он чувствовал тот волнующий озноб, ту отчаянную дрожь в пальцах, порождаемую осознанием навалившейся на него ответственности оттого, что ему придется всё делать самостоятельно и некому будет ему подсказывать и исправлять оплошности.

«Всё должен сделать я сам! – повторял мысленно самому себе Колька, потирая лоб и сосредоточенно глядя на пластинки шпона, разложенные на верстаке. – Но это нужно сделать, обязательно нужно сделать красиво, тогда папа непременно вернется с войны». Колька готов был лелеять эту мысль без устали, словно это было волшебное заклинание.

Колька осторожно взял в руки нужную пластинку, которая должна была продолжить рисунок. Он погладил ее пальцами, повертел в руках. Мореная пластинка отливала приятным зеленовато-серым оттенком. Колька поднес пластинку к носу, вдохнул ее запах, вспомнил, как отец шлифовал пластинки наждаком и тканью, а потом обрабатывал их морилкой, подбирая оттенок. Кольке нравилось наблюдать процесс морения, напоминавший ему волшебство. Пластинки, имевшие первоначально обычный древесный оттенок, после морения становились непохожими одна на другую, приобретали нечто свое оригинальное и необыкновенное, словно личико появлялось у пластинки и она «оживала».