Остров, или Христиан и его товарищи
вернуться

Байрон Джордж Гордон
Шрифт:
IX
Тропическое солнце над волнами; Резвится ветерок, повитый снами: Он — что в струне Эоловой — к волне, Струясь, прильнет — и никнет в тишине. Веслом упорным роет челн опальный К утесам, еле видным, путь печальный, Что в море тучей стелют свой хребет… Судну с ладьей отныне встречи нет!.. Не мне поведать горестные были Тех, что страду путей едва избыли, В опасности и страхе день и ночь, Все духом утвердившись превозмочь, Хоть плотью так иссохли, голодая, Что сына б не узнала мать родная, — Как выкрал пропитанье рок у них — И лютый голод, истощась, стал тих; Как поглотить пучина их грозила, То вдруг спасала, и ладья скользила, Полуразбитая, стремленьем вод, Что, мощь круша, выносят к брегу плот; Как их гортань и внутренность горела, И туча каждая, что в небе зрела, Надеждой зрела им, — и до костей Мочил их, благодарных, штурм ночей, — И капли, выжатые из холста, Как жизнь — впивали жаждущих уста; Как беглецы от лютых дикарей [6] Бросались вновь в прибежище морей; Как призраками встали из пучины — Неслыханные рассказать кручины, Мрачней всего, чем были о пловцах, Плач пробуждают жен, и дрожь в сердцах.

6

…беглецы от лютых дикарей… — У Байрона — «от враждебных туземцев».

X
Так участь тех свершалась. Миру весть Об них дошла, и за страдальцев месть Восстала. Мщенья требуют уставы; Поруганы преданий флотских славы… За буйным мы последуем полком! Еще им страх возмездья незнаком. Они плывут над водною могилой, — Чтоб вновь хоть раз увидеть остров милый, И в жизни вольной воскресить хоть раз Недавней неги быстротечный час. Там беззапретная их ждет свобода, Земли богиня — женщина, природа! Там нив мирских не откупать трудом, Где зреет хлеб на дереве — плодом. [7] Там тяжб никто за поле не вчиняет. Век золотой, — что золота не знает, — Царит меж дикарей — или царил, Доколь Европы меч не умирил Невинной вольности простых уставов И не привил заразы наших нравов… Прочь, эта мысль! Еще они верны Природе: с ней чисты, и с ней грешны… «Ура! На Отаити!» — общий зов; Ему послушен трепет парусов. Ветр потянул — живые встрепенулись, Дыханьем бурным выпукло надулись. Корабль бежит, и мимо ток течет, И быстрый ток крутая грудь сечет… Так волн Эвксинских девственный простор Взрывал Арго [8] — и все же влекся взор Пловцов в ту даль, где скрылось их родное… Ах, эти — прочь летят, как ворон Ноя; Но за любовью взмыл и черный грай: Гнездом голубки красен юный рай! [9]

7

Где зреет хлеб на дереве — плодом. — На острове Таити и ряде других островов Тихого океана распространено хлебное дерево.

8

…волн Эвксинских девственный простор // Взрывал Арго… — По древнегреческому мифу аргонавты отправились в Колхиду за Золотым руном на корабле «Арго» через Эвксинский понт (Черное море).

9

…эти прочь летят, как ворон Ноя; // Но за любовью взмыл и черный грай: // Гнездом голубки красен юный рай! — Здесь Байрон имеет в виду библейскую легенду о потопе, Ноевом ковчеге и вороне, которого Ной выпустил, чтобы узнать, обнажилась ли суша.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

I
Приятны Тубонайские напевы. [10] За риф коралла сходит солнце. Девы Заводят хоры легких вечерниц: — «Уйдем под сень, где сладкий щокот птиц! Чу, горлица воркует из дубровы! То не богов ли из Болотру [11] зовы?.. Нарвем цветов с прославленных могил: Они пышней, где воин опочил. И сядем в сумерках: сквозь ветви туй Лиются тихо чары лунных струй… Живых ветвей таинственные шумы — Печальные взлелеют нежно думы. Потом на мыс взбежим — следить валы, Дробимые о гордые скалы! Отпрянувши, столбами пены белой Они взлетают в воздух потемнелый. Прекрасный бой! Счастливая судьба — Глядеть в тиши, как их стремит борьба!.. И море любит заводей разливы, Где месяц гладит космы влажной гривы».

10

Приятны Тубонайские напевы… — В трех начальных строфах Байрон привел в своем переводе текст песни жителей острова Тонга, данной в прозаическом переводе в книге Маринера. «Впрочем, — отметил Байрон в примечании, Тубонай не принадлежит к группе именно этих островов: это был один из островов, послуживших для Христиана и его, товарищей убежищем. Я внес изменения и дополнения, но стремился по возможности придерживаться подлинника».

11

Болотру (у Байрона — Болоту) — согласно местным легендам, остров блаженных, где обитают боги и души жрецов, вождей и других почитаемых лиц.

II
«Цветов нарвем на гробовых порогах И пир зачнем, как духи в их чертогах! Потом — утонем в резвости прибоя! Потом — от игр стихийных грудь покоя, Возляжем, блеща влажными телами, На мягкий мох, умащены маслами; Венки свивая из цветов могильных, Венчался загробным даром сильных!.. Ночь пала… Вызывает Муа нас! [12] Бой колотушек звучен в тихий час! Уж факелы чертят багряный круг; Уж ярость пляски топчет светлый луг. Туда, туда! Вспомянем времена, Как пировала наша сторона, Пред тем что Фиджи в раковину зов Военный протрубил — и из челнов Встал враг!.. С тех пор он цвет наш юный косит; Глухая нива плевелы приносит; Отвыкли мы знать в жизни только радость Любовных ласк да лунной ласки сладость… Пусть!.. Палицу нас враг учил взвивать И в чистом поле стрелы рассевать. Своих посевов жатву он пожнет! Нам пир — всю ночь; война — чуть день блеснет!.. Кружися, пляска! Лейся в кубки, кава! [13] Кому заутра смерть, заутра — слава! В наряде летнем в путь мы выйдем смело, Оденем чресла тканью таппы белой; [14] Увьем чела живой весной веселий, А шеи — радугами ожерелий… Как перси, посмуглев под их пыланьем, Вздымаются воинственным желаньем!»

12

Вызывает Муа нас! — Муа — наиболее крупное поселение на острове.

13

Лейся в кубки, кава! — Кава — хмельной напиток из корней и стеблей одной из разновидностей перечного дерева.

14

…тканью таппы белой… — Таппа — нетканая материя, изготовляемая из полос коры бумажной шелковицы, расплющенных деревянными колотушками до прозрачности и эластичности тканой материи.

III
«И пляска кончилась. Но не летите, Подруги, прочь — и радости продлите! На бой заутра Муа кличет нас: Вы нам отдайте полный этот час! Долин Лику младые чаровницы, Рассыпьте нам цветов своих кошницы! Ваш лик прекрасен! Ваших уст дыханье Нас опьяняет, как благоуханье, Что с луговых нагорий Маталоко Над морем стелет теплый ветр далеко!.. И нас Лику чарует и зовет… Но тише, сердце! Нам, с зарей, — в поход!..»
IV
Звучала так гармония веков, Пока злой ветер белых чужаков К тем диким не примчал. И одиноки — Они творили зло: душе пороки Прирождены. Вдвойне порочны мы Грехами просвещения и тьмы; И сочетает наше лицедейство — Лик Авеля и Каина злодейство… И Старый ниже пал, чем Новый Свет; И Новый — стар… Но все ж на свете нет Двоих таких, как два Свободы сына, Колумбией взращенных исполина. [15] Там Чимборасо [16] водит окрест взор: Рабовладенья всюду смыт позор.

15

…два Свободы сына, // Колумбией взращенных исполина. — Байрон говорит здесь о героях освободительного движения в Южной Америке Симоне Боливаре (1783–1830) и Хосе Сан-Мартине (1778–1850).

16

Чимборасо — высочайшая горная вершина в Эквадоре.

V
Так пелись славы стародавних дней И длили память доблестных теней, И подвигов заветные преданья В их вещие слагались чарованья. Неверью вымысл — песенная быль; Но оживает урн могильных пыль Тобой, Гармония!.. Игрою струнной Блеск отчих дел затмить — приходит юный К певцу-Кентавру ученик-Ахилл. [17] Ах! Каждый гимн, что отрок выводил, С прибоем слитый иль ручьем журчливым, Иль в долах эхом множимый пугливым, — Вечней в сердцах отзывчивых звенит, Чем все, что столпный рассказал гранит. Песнь — вся душа; вникает мысль, одна, В иероглифах темных письмена. Докучен длинной летописи лепет. Песнь — почка чувства: песнь — сердечный трепет!.. Просты те песни были: песнь — простым!.. Но вверясь их внушениям святым, В челнах отважных выплыли норманны… Оне — всех стран, — коль враг не внес в те страны Гражданственности яд. [18] И что поэм Искусных блеск, когда он сердцу нем?

17

…приходит юный // К певцу-Кентавру ученик-Ахилл. — По древнегреческому мифу, героя Троянской войны Ахилла воспитывал кентавр Хирон, обучавший его и искусствам.

18

…коль враг не внес в те страны // Гражданственности яд. — У Байрона: «страны, в которые не вторгся враг или чужая „цивилизация“».

VI
Тонула нега песен простодушных В роскошной тишине глубин воздушных. Уж умиряло солнце, диск клоня, Пир пламенный тропического дня; И мир покоился, благоухая… Чу, тронул ветер, пальмы колыхая, Крылом беззвучным сонную волну, — И в жаждущей пещеры глубину Она плеснула… Там, близ милой девы, Чьи сладкие лились в тиши напевы, Сидел влюбленный юноша; и страсть Горела в них, — тот яд, чья губит власть Неискушенные сердца верней И раздувает из живых огней Костер, где им, как мученикам, радость Пылать, и смерть — последней неги сладость… И их экстазы — смерть! Всех жизни чар Божественней сей неземной пожар; И все надежд потусторонних сны Любви пыланьем вечным внушены.