Катя собралась было уйти в свою комнату, но Роман ее о чем-то спросил, и она задержалась – да так и осталась за круглым столом, который они с Алешкой когда-то щедро уляпывали пластилином, и клеем, и красками, а теперь за ним же, накрытым красивой скатертью, совсем как большие принимали гостей.

Как же был не похож Роман и на мальчишек с их приколами и глупыми шутками, и на взрослых с их вечным снисходительно-насмешливым тоном. Если он о чем-то спрашивал, видно было, что ему это действительно интересно, и отвечал не для галочки, и рассказывал что-нибудь к месту. И как-то умудрялся, совершенно не улыбаясь, в то же время оставаться заинтересованным и приветливым.

Правда, Алешка не мог не мешать и чуть было все не испортил. Когда Роман спросил, чем Катя собирается заняться на каникулах, и она ответила, что записалась на компьютерные курсы, братец охотно влез:

– Это я ее достал, сама бы ни в жизнь не пошла! Представляешь, мне как-то раз надо было перегнать информацию, и я ее попросил, и оказалось, что она не умеет ни заархивировать, ни даже письмо элементарно по электронке отправить. Кошмар. Шестнадцать лет! Десятый класс окончила!

Катя снова вспыхнула – и опять растерялась. Но Роман с его доброжелательно-ровной манерой разговаривать и Алешку сумел как-то выровнять, рассказав, как сам был чайником, пока на работе не потребовалось всерьез влезать в компьютер, и какие книжки действительно помогли, а на какие можно не тратить время, и еще надавал Кате кучу практических советов, на что надо обязательно обратить внимание на курсах. Алешка отцепился, а она с благодарностью слушала, все больше проникаясь симпатией к своему взрослому гостю, такому серьезному, такому умному, такому деликатному – и такому красивому. Его узкое лицо и темные брови при светлой шевелюре казались Кате особенно породистыми.

И в собаках собеседник знал толк, уделив внимание ее любимому Арчи: расспросил о масти, а она была у пуделя редкой – абрикосовой, о родословной, рассказал, что сам мечтает о собаке. И еще успевал со всеми остальными перебрасываться какими-то фразами, в то время как Катя смотрела только на него. Она совершенно не думала, зачем же Роман к ним зашел, ей только хотелось, чтобы он не уходил как можно дольше. Но он, выбрав момент, отлучился с Алексеем в другую комнату и, переговорив о чем-то, стал прощаться.

После его ухода Катя сразу скисла и ушла к себе. Было совсем поздно и время ложиться спать, когда брат к ней заглянул:

– Мы пойдем погуляем.

– Чего сейчас гулять? – удивилась Катя. – Днем гулять надо.

– Днем солнце печет, – наставительно сказал Алешка, – а вечером приятная прохлада. Когда начнешь понимать?

Июнь выдался холодный, и днем-то зуб на зуб не попадал, и все вытаскивали назад уже убранные свитера и куртки. Но Катя, проглотив издевательство, спросила:

– А зачем Роман приходил?

– По делу, – все таким же «отеческим» тоном ответил Алешка. – Пока. На цепочку не запирайся.

Заснуть было решительно невозможно, хотя рассудительная Катя и отложила «Дневной дозор»: начнешь читать – не остановишься, а утром вставать на курсы. Нужна будет свежая голова. Правда, книжку Алешка у кого-то взял на время, особо тянуть не стоит, ну да ведь каникулы! И все успеется.

Вот только сна ни в одном глазу. А в голове – сегодняшняя музыка, обрывки разговоров вертятся без конца. Чтобы переключиться, Катя потянулась к полке с маленькими томиками – попалась Цветаева – и раскрыла наугад. Такое чтение неопасно, как раз на ночь. Но выпало «Настоящее, первое счастье Не из книг!», после чего вся встреча с Романом завертелась в голове заново.

Было глубоко за полночь, но глаза и не думали слипаться. Наоборот, Катя прекрасно различала в темноте очертания вещей и даже буквы на корешках книг. Квадрат света от фонаря за окном падал на картину: девочка в ночной рубашке тянется к блюду с фруктами, а на ковре дремлет большая желтая собака. Когда Катя была маленькая, то думала, что это нарисована она, а собака – Пальма с соседской дачи…

Вздохнул на своем коврике Арчи – осмысленным человеческим вздохом, как только собаки умеют. Как же тихо! И Катя внезапно ощутила всю пустоту большой квартиры, где живых-то – только она да пудель.

Пустота была непривычна тем, что она настоящая. Родителей и раньше постоянно не было дома, особенно после того, как Белогорский научный институт развалился на куски и папа стал директором одного такого куска. А в мамином институте как раз в июне всегда сессия, и она тоже пропадает на работе. Они с Алешкой привыкли быть самостоятельными. Но все равно родители, хоть их и не было, всегда как бы были. А вот сейчас их нет по-настоящему – они совсем далеко и вернутся совсем не скоро.

Катя не то чтобы скучала, а прислушивалась к себе – вроде когда-то уже была такая же пустота. И точно, была. Давным-давно, лет пять назад, когда мама попала в больницу, а папа был в загранкомандировке. Они с Алешкой были еще маленькие, и их разобрали к себе разные родственники.

Она попала к дяде.

Из всей жизни, прожитой у него, Кате особенно отчетливо запомнился деревянный пол. Чуть искривленные линии досок, гвозди и трещины в них и щели между ними. Должно быть, она упорно глядела вниз, потому что тетя все пыталась добиться ответа на вопрос: «Ну чего под ноги уставилась?» А лица тети и дяди почему-то не запомнились – в отличие от трещины в полу, похожей на дерево с ветвями.

Родственники не были злыми или жадными людьми. Тетя всегда пододвигала Кате большую тарелку, доверху наполненную едой, и с пристальным вниманием глядела, как она ест. Ложка опускалась. «Во, опять не ест ничего!» – словно бы победоносно заявляла тетя. «Не ест – значит, не хочет, – резонно и медленно отвечал дядя, ковыряясь в часах. – Захочет – поест».