Меня обдало ознобом. Она была очень красивая и безнадежно неживая.

И тут губы её шевельнулись. Потом ещё и ещё. Старательно артикулируя, она проговаривала какое-то слово, но до моих ушей не доносилось ни звука — как будто между ней и мною было толстое стекло, и я видел только, как двигаются её губы. Зачарованный, я положил абажур на стол и присел рядом с ней.

Раз за разом она повторяла одно и то же слово, всё быстрее и быстрее, но я не умел читать по губам.

— Она великолепна, не правда ли?

Будочник поднялся со своего кресла, и его тень нависла надо мной.

— Украшение коллекции, одна из лучших… Увы, нельзя создать совершенную куклу из разбитых иллюзий, прежде не лишив их голоса.

Это был странный контраст. Будочник растягивал слова, вещая с пафосом новичка-декламатора, выступающего на вечере поэзии в доме престарелых, а кукла беззвучно тараторила, мучительно вытягивая шею, словно непроизнесенное слово душило её.

Вопль за стеной, дрожащий от ярости, распадающийся на множество подголосков, заставил меня вздрогнуть и сжать кулаки. Я выскочил в тёмный коридор, готовый не то спасать, не то спасаться, но Булочник замахал руками, как добрый дядюшка-пекарь на убегающее тесто.

— Пустое, пустое, не стоит обращать внимания!

Словно по мановению дирижёрской палочки, крик оборвался так же резко, как возник. За разбухшей дубовой дверью воцарилась гробовая тишина, и тени, взметнувшиеся было до потолка, снова расползлись по углам гостиной.

Я замер, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Из этих создать кукол не получилось. — Будочник, уже стоящий рядом со мной, тяжело вздохнул. — Их слишком хорошо помнят… — Он внезапно осёкся, но тут же продолжил: — А не надо было упрямиться. Абсолютная красота требует абсолютных жертв. Вот… Теперь кричат, хотят быть услышанными. У них в любом случае выхода уже нет.

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Но у вас-то есть. Почему вы не хотите проснуться?

— А что, я сплю?

— Да, — удручённо качая головой, проговорил Будочник, — вы спите. Разве весь этот абсурд, — он повёл руками по сторонам, — возможен где-либо ещё, кроме кошмара? Всё здесь происходящее — плод вашего воображения.

Я подошёл к двери, за которой опять расшумелись неведомые мне сущности, и спросил Будочника, что произойдёт, если я выпущу его драгоценные и непокорённые иллюзии на свободу.

Он пожал плечами и усмехнулся:

— Ну какая вам разница, что случится с ними в вашем сне? Скажите лучше, понравился ли вам чай?

И тут я понял, что чай был совершенно безвкусным.

— Бинго! — Будочник щёлкнул пальцами. — Здесь нет запахов. Нет звуков. Нет вкуса. Ничего нет. Только игра вашего подсознания. Вы знаете, как вернуться домой?

Не отпуская ручку двери, я покачал головой.

— Возвращайтесь к машине. Выезжайте на шоссе — в какой-то момент вы пересечёте границу сна и проснётесь дома, в кровати. Вы же Эву ищете? Наверняка она ждет вас дома. Не упрямьтесь, не цепляйтесь за этот сон. Вам стоит поспешить. Время жизни — тик-так, тик-так, — он закачал головой, как китайский болванчик, — неумолимо уходит.

И всё-таки, что будет, если выпустить кричащих призраков? Будочник, приятель, как же ты меня задрал! Надеюсь, они растащат твою паскудную душонку на лоскуты, на фрагменты. На, мать твою, талоны!

С этой мыслью я потянул дверь на себя…

И оказался в салоне автомобиля, летящего по шоссе.

Водительские рефлексы сработали мгновенно, машину я выровнял, но ударившая по ушам звуковая волна: «Бэби, бэби, без паники!» заставила меня вздрогнуть. Выругавшись, я потянулся к панели, чтобы выключить радио, но залихватская мелодия внезапно потеряла ритм, «поплыла», и искажённый голос гнусаво завыл:

Электронное табло замерцало. «12:03! 12:03!» — вспыхивали и тряслись в дикой тарантелле цифры на часах.

Я резко ударил по сенсорной панели, отключая безумный вой.

Что за херня? Не было там таких слов!

«По-о-омни-и…» — заунывным стоном баньши до сих пор звучало в ушах.

Помни…

«Их слишком хорошо помнят…» — всплыли в памяти слова Будочника.

И тут же: «Да, помню, у вас красивая жена».

И следом: «Она великолепна, не правда ли? Украшение коллекции…»

И как сход лавины — кровавые губы, раз за разом мучительно складывающиеся в…

«Помни! Помни! Помни! Помни!»

Так вот каким словом захлебывалась несчастная кукла!

…Сон, говоришь? Ах ты ж с-сука!..

Я резко свернул с трассы и припарковался в ближайшем «кармане». Чёрта с два я спал, лживая тварь! Что бы ни происходило вокруг меня, и по какой бы причине весь этот кошмарный абсурд ни воспринимался только с одной эмоцией — злостью (точь-в-точь как в дурном сне, когда самый сильный очаг возбуждения перекрывает остальные, и тебе не только не страшно, но даже не удивительно), но сейчас я был как никогда уверен: это не сон. Я — здесь и сейчас, и у меня горит кожа от яркого солнца, я слышу, как мимо проезжают автомобили и чувствую шершавую поверхность руля, но… Я в другом пространстве?