– Саше нужно помочь. Я обещала.

– Чем же, позвольте поинтересоваться?

– Он хочет провести повторную процедуру. Он считает, что он – это не он, а другой человек. А мой муж сейчас живет его жизнью, – произнесла Оля, явно раздраженная возникшей ситуацией.

– Это исключено! Повторная процедура вас убьет, – ответил психиатр.

– Почему? – спросил я.

В кабинет вошли санитары.

– Оля? – вопросительно произнес я, посмотрев на них, а потом на нее.

– Помогите ему, – произнесла она.

Стоило ей произнести эти слова, как в ту же секунду по ее щекам потекли слезы. Затем она встала и быстро вышла из кабинета. Раздался звук закрывающейся двери, и у меня сдали нервы. Осознавая, что мой план рушится на глазах, я бросился из кабинета за Олей, но угодил в руки к санитарам.

– Оля! Оля-я! – кричал я, но она не возвращалась.

Мне что-то вкололи. Через пару минут стало спокойно. Где-то в глубине глаз душа моя еще кричала, но уже совсем далеко и очень тихо. Словно споткнувшись над пропастью, что-то внутри уходило на второй план. Когда меня вывели из кабинета, я успел увидеть сидящую на полу Олю, которая прижала колени к груди. Она сидела, опершись спиной о стену, а меня буквально проносили рядом. Изо рта тянулась слюна, которую я не успел сглотнуть. Попытался вытереть ее о плечо, чтобы Оля не видела этого, но не удалось это сделать. Увидев меня, она подумала, что я что-то хотел ей сказать, и вскочила на ноги.

– Саша?! Саша!!! – закричала она и побежала за мной, но ее остановил Семен Алексеевич.

Крик жены затихал где-то вдали. Меня клонило в сон. Сознание перестало справляться с препаратом. Веки сомкнулись, стало темно. Дом с женой сменился палатой с диагнозом.

ГЛАВА II

Я очнулся в наблюдательной палате, привязанный к койке. Судя по всему, из-за повышенной дозы аминазина возникло состояние сна. Налицо была астения и сухость во рту. Ничего не хотелось. Даже вонь в комнате не вызывала протеста, а просто была в ней сама по себе. Глаза лениво рассматривали угол помещения, где смыкались две стены и потолок. Цвет потолка был белым. Цвет стен – светло-серый, без рисунка. Никаких эмоций он не вызывал. На окне стояла решетка с узором советских времен, который я смог рассмотреть на полу благодаря лучам солнца, проникающим в палату. Вокруг лежали обколотые и привязанные больные с обострением. Время просто текло, так же медленно, как обычно, но только это не вызвало какого-то негодования. Можно было просто подумать, но мысли с трудом возникали в голове. Для современного человека это очень страшное состояние – остаться без раздражителей, и потому он бы стал убегать: то в телефон, то глазами в окно, то в память, но не сидел бы просто так. Перспектива остаться наедине с самим собой, чтобы прислушаться к собственному телу, вызывает некоторый ужас в современном человеке, ведь он в кои-то веки начинает слышать существо, которое всегда носит с собой.

Мне было жаль Ольгу. Она ждала мужа из психушки, а вернулся другой человек. В моей памяти сохранились ее глаза, когда меня выводили из кабинета психиатра. В них была паника. Кажется, мужа она любила больше жизни и была готова даже поверить мне, лишь бы он вернулся из небытия и все стало как раньше.

– Как самочувствие? – спросил меня Семен Алексеевич, когда я более-менее пришел в себя.

– Хочется пить, – ответил я.

Доктор осмотрел меня. Голову давило в подушку, она была будто свинцовая. В глазах мутнело.

– Кажется, развезло на старых дрожжах, – прокомментировал Семен Алексеевич.

– Это был аминазин? – спросил я.

– Нет. Тизерцин. Он быстрее успокаивает. Думаю, вам еще нужно время, чтобы прийти в себя. Увидимся завтра.

– Угу, – ответил я, после чего меня отвели в общее отделение, выделив новую койку. Пролежав некоторое время, я отключился, но проснулся ночью от шума в палате. Кто-то стучал по стене чем-то тупым и мягким, непонятно чего добиваясь и, собственно, от кого. Встать, чтобы остановить немного раздражающее безумие, было лень. Понимание того, что я вновь оказался в клинике, довольно быстро настигло даже спросонья, но уже не вызвало никакого протеста. Лекарство явно еще действовало.

Утром меня привели к Семену Алексеевичу.

– Я вижу, вам стало лучше, – сказал доктор, жестом приглашая присесть напротив.

– Помните, я вам рассказывал о том, что со мной было? – спросил я.

– Да, припоминаю.

– Хорошо. – Я посмотрел на стол, а затем на доктора. – Мне нужно вернуться. Понимаете, произошла ошибка. Меня здесь не должно быть! Я хочу, чтобы вы вкололи препарат, который использовали раньше, и отправили меня снова туда. Потому что там сейчас другой человек, который находится вместо меня и тоже, возможно, нуждается в помощи.

– Другой человек? – заинтересовался Семен Алексеевич.

– Да. Муж Ольги. Видимо, препарат нарушил пространственные границы и нас бросило в альтернативные тела. Звучит как полный бред, но смотрите: у меня другие привычки, не как раньше, морщинки на лице изменились, а это значит, что появился другой характер и, возможно, даже темперамент. И, что немаловажно, у нас совершенно разный почерк. Вы ведь сами знаете, что почерк невозможно резко изменить или подделать.

– По этой причине вы решили, что живете чужой жизнью?

– Я чувствую, что живу чужой жизнью! Это может казаться параноидной шизофренией, но тогда почерк не изменился бы. А он другой!

– Напишите что-нибудь на листе, – сказал доктор и протянул мне чистый листок и синюю ручку.

– Что угодно? – спросил я.

– Да. Пару предложений.

Посмотрев в окно, я сделал запись: «Мне нужно, чтобы вы просто поверили и дали мне шанс попробовать, и, если не получится, я соглашусь на любой диагноз, который вы мне решите поставить».

– Могу заплатить, если хотите, – произнес я, отодвигая лист от себя.