А теперь посмотрим, что будет дальше.

Яркий, ослепительный свет залил мне глаза, но не причинил боли. Он был теплым, как прекрасное весеннее утро, когда солнце светит тебе в спину, пока ты бредешь сквозь деревья. Мягкий, успокаивающий, умиротворяющий.

Ее рука скользнула по моей, ее пальцы намного больше моих, отчего я чувствую себя в безопасности. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы увидеть ее лицо. Она была такой красивой – с мягкой кожей и темно-каштановыми волосами.

– Можно остаться с тобой, мама?

– Нет, милый. Еще не время.

Я прищуриваюсь, глядя в ее светящееся лицо.

– Но я хочу.

– Знаю, Томас. – Ее рука пробегает по моей макушке. От этого прикосновения по коже побежали мурашки, и я еще раз ей улыбнулся, прежде чем вновь опустить глаза. Мы шли там, казалось, без какой-либо дороги или направления, просто двигались бок о бок.

Я посмотрел вниз и увидел на себе ярко-красные бутсы, которые носил еще маленьким. Мама завязывала их мне на двойной узел, и я никогда не мог развязать самостоятельно. Маме всегда приходилось делать это за меня. Потом… когда мне приходилось завязывать их самому, то они вечно развязывались во время игры, отчего папа злился. Потом… когда ее не стало.

Я снова поднял взгляд через плечо на ее лицо.

– Я не хотел, чтобы ты пострадала, – я почувствовал, как слезы пощипывают глаза и сдавливается грудь.

– Конечно же ты этого не хотел, дорогой, – ответила она. – Это был несчастный случай.

– Прости, что я забыл перчатки, – сказал ей.

– Все что-то забывают, Томас, – сказала она. – А порой вещи просто происходят сами собой. Не по твоей вине.

– Он сказал, что виноват я.

– Знаю, – вздохнула она, – но он ошибался.

– Я сдержал свое обещание, – тихо сказал я. – Я никогда ничего не забываю.

– Знаю… но тебе не обязательно абсолютно все помнить.

– Разве нет?

– Больше нет, милый. – Ее рука коснулась моего лица, и она погладила мою щеку. – Ты запомнил достаточно.

«Раз… два… три… РАЗРЯД!»

Острая боль пронзила мою грудь и, словно паучья сеть, распространилась по всему телу.

– Ты должен вернуться, Томас.

– Я хочу быть с тобой.

– Ты еще не завершил всего, что должен сделать, Томас. Тебе еще есть чему учиться.

– Я хочу остаться!

– Кое-кому там ты все еще нужен.

«РАЗРЯД!»

– Румпель?

– Иди к ней.

«РАЗРЯД!»

Я плыл в темноте и казалось, будто мои конечности пытались пробиться через какую-то густую, вязкую субстанцию, не в силах отодвинуть ее в сторону. У меня не получалось открыть глаза. Кто-то говорил, но я не мог понять, кто это был или о чем шла речь. В моей голове проскакивали лишь бессмысленные обрывки предложений.

Состояние критическое… несколько сломанных костей… почечная недостаточность…

Вспышки боли рикошетом простреливали мое тело. Ничего не имело смысла.

…Рваные раны… раздроблена левая лопатка… позвоночник…

Где Румпель? Она в порядке? Она сказала, что да… Мне же это не приснилось, верно?

…Запланированная операция… селезенку придется удалить…

А моя мама тут?

…Травма головы… вызвать искусственную кому… наилучший шанс…

Я ничего не понял и позволил себе погрузиться в темноту. Здесь было прохладно и безопасно.

Я открыл глаза, моргая.

Рот и горло горели от охренительной сухости.

Даже в темноте я видел стерильные, белые стены и мягкий интерьер больничной палаты. Слева от аппарата доносился тихий, постоянный писк.

Я лежал на спине и мышцы ныли. Я ненавидел лежать на спине – всегда устраивался либо на каком-нибудь боку или на животе. Хотел повернуться на бок, но у меня не было энергии. Сил хватило лишь на то, чтобы свесить голову с одной стороны и заметить капельницу, подведенную к моей руке. Прочие трубки и провода от мониторов и всякой хрени торчали из-под одеяла, которое было накинуто на меня до груди.

Мне удалось повернуть голову на другую сторону и увидеть маленький прикроватный столик с вазой увядших цветов и стопкой поздравительных открыток. Окно закрывали длинные вертикальные жалюзи, но на улице явно было темно. Единственным источником света в комнате была маленькая, тусклая настольная лампа в дальнем углу, рядом с креслом для отдыхающих.

Больше никого в палате не было.

На приставном столике стояла чашка с водой, и я попытался поднять руку, чтобы дотянуться до нее, но сил не было. Рука дернулась, и я сжал пальцы в кулак, но даже это меня совершенно истощило.