— Почему без песни?

Тени жалобно затянули местный хит: «Как здорово, что здесь мы собрались…»

Интрига возрастала, Дик начал сомневаться в полезности кайфа и правильности хаоса.

— Так вы Рецци или Регги? — спросил он просто так, надо же было что-то говорить.

— Для вас Регги, для Файла Рецци. Он из орнитологического отдела. Птицы любят красивые слова, особенно заканчивающиеся на -шион. Они их не говорят, они их поют почти в оргазме. Вот это, — она показала на стол, — у нас регистрация, а у них рецепшион, поэтому для вас я Регги, а для них Рецци. И не вздумайте спорить с ними. Тут всё будет в пухе от истерики.

— Постараюсь. Я тоже не перевариваю пернатых.

— Будьте осторожны со сленгом. «Не переваривать» тут имеет прямое значение.

— Извините, я хотел сказать, что они… мерзкие. Можно избежать их тут?

Регги оценивающе посмотрела на него и кивнула.

— Я позабочусь об этом. Вот, кстати, экземпляр ещё хуже, — показала она на типа, телом похожего на гуся. Он внимательно слушал филина, поглядывая в сторону Дика. — Этот из отдела поэзии, юморист, шут по-вашему. Постоянно шутит.

— Это же невозможно!

— Да, невозможно, но их это не останавливает. Сейчас начнётся, — обречённо прошептала Регги, видя, как гусь ответил филину «ага» и, плавно пританцовывая чукотский регги, направился к ним. — Я вас умоляю, — в её пустых глазах действительно мелькнула мольба, — не хвалите его. Поэты и юмористы очень возбудимые…

— Я не юморист, — гневно сверкнул совершенно человеческими глазами гусь, — я трагик!

— У юмористов закончился антидепресняк, и они стали трагиками, — пояснила Регги.

Поэт обиженно крякнул что-то типа «чертовка» и, болезненно щипнув Дика за сосок, торжественно произнёс:

— Разрешите представиться, коллега, Макдаун. Прекрасно, обворожительно, аппетитно выглядите. Нам, рифмоплётам, нужна свежая кровь. — Он облизнулся, смачно причмокнув, и растянул свою улыбку ещё больше, до ушей. — Мы очень, очень вам рады. Только послушайте это, вам и ГРУ посвящается!

Ты подошёл к черте забвения

И вот послушай мой совет:

Хоть раз отведав яд растления,

Обратного пути уж нет.

— Не правда ли, гениально, коллега? — обратился он к Дику.

Дик не знал, что ответить, да и не хотел напрягать по этому поводу мозги, не любил поэзию. Она очень редко бывает удачной и обычно плохо влияет на его пищеварение. Поэтому авторитетно ляпнул:

— Херня.

Поэт опешил и, качаясь, искал ответ, но ничего достойного в его лексиконе не нашлось.

— Вы, уважаемый, хотели сказать «хорей»?

— Нет, — невозмутимо ответил Дик.

— Хам, — процедил сквозь зубы поэт, подчёркнуто медленно надевая очки. — Так, так, так, ага, да я вижу, сударь, вы новичок тут и, видимо, ещё оптимист!

— Я не хотел вас обидеть, господин Даун.

— Даун?! Я — Мак, Макдаун! — прокричал он на весь вулкан и перешёл на зловещее шипение, закрыв глаза. — Видите ли, любезный, я знаю, что «Макдаун» звучит легкомысленно, и даже понимаю вас, ваше ничтожество. И смею вас заверить, что меня невозможно обидеть невежеством. Нубист? — неожиданно переключился он на Регги. Она кивнула.

— Извините, не понял, — искренне ответил Дик.

— Новичок ты тут, — Мак с сожалением смотрел на Дика, изогнув шею, обнюхал его и закрыл рукой нос. — Узнаю знаменитый вританский аромат, господин новичок. Надеюсь, вы знакомы с Николаем Васильевичем?

— Нет.

— Тогда у вас все впереди и я с удовольствием, с очень большим удовольствием еще раз побеседую с вами чуть позже, когда ваш зад будет дымиться. Да-а, как молоды мы были, как молоды мы были,— противно пропел он.— Прекрасно пока выглядите, господин нубист.

— Я действительно не хотел вас обидеть.

— А вы и не обидели меня, просто разбудили, потешный малый. Иди потей дальше, – он кивнул на жерло. Да! — встрепенулся он. — Вспомнил, что я добрый, и дам совет, — он обнял Дика одной рукой и показал другой вдаль. — Если хочешь чего-либо достичь, иди и иди, невзирая ни на что, смотря на цель. Но при этом надо видеть то, что под ногами – на всякий случай, — и театрально опустил глаза вниз.

Дик сделал то же. Там была кровью накапана черта и надпись «Обратного пути нет».