Шрифт:
– Здороваются не с углами – с людьми, – не уступила Леся.
– День добрый, если вам от того легче станет. – Новенькая зло отвернулась к окошку.
Время от времени, словно тень, по лицу незнакомки скользила злая гримаса. И тогда красота ее сразу меркла, она становилась похожей на привередливую Оксану из бувальщин, рассказанных Гоголем про вечера на хуторе близ Диканьки.
В тот день новенькая больше не проронила ни слова. И когда утром с лязгом открылась дверь камеры, она так же молча, даже не глянув на своих случайных подруг, ушла по вызову следователя.
Возвратилась часа через два: такая же спокойная, неприступная, только усталость бросила легкую тень под глаза.
– Ну как там? – осторожно спросила Леся, кивнув неопределенно на дверь.
– Не понимаю, о чем вы, – резко бросила девушка.
– Понимаете! – обозлилась. Леся. – Вы здесь недавно, а у меня – стаж…
– Не мое дело. – Девушка стала против Леси и в упор на нее посмотрела. – Не я вас сюда упрятала…
Леся подошла к стене, на которой выцарапана была длинная вереница палочек, провела пальцем по выщербленному цементу.
– На досуге посчитайте. Каждая – сутки. Это только здесь. Кое-что было и раньше. Я не хвалюсь, а говорю, что за это время многому научилась.
Девушка по-прежнему смотрела на нее с легким, высокомерным презрением:
– Я при чем?
Леся сделала небольшую паузу, чтобы слова ее прозвучали убедительнее:
– Здесь одной нельзя. Одиночка – самое тяжелое наказание. А ты, – она намеренно сказала этой гордячке «ты», – сама в нее рвешься, хотя рядом с тобой люди. Сдадут скоро нервы, заест тоска, и сама не заметишь, как сломаешься… – Леся сказала это и отвернулась, будто черту подвела: мое дело предупредить, твое – решать. Но в словах ее была правда, и даже толстенькая Яна своим красивым голосом подтвердила:
– Говорят люди: одинокую волчицу и плохой охотник подстрелит.
– Я не волчица, – обидчиво сверкнула темными глазами девушка.
Леся улыбнулась примирительно:
– Зато охотники идут по твоему следу. И неплохие, заметь.
В камеру вползли ранние сумерки. Там, на воле, было еще совсем светло, а здесь уже тени легли по углам, зачернили стены. Впереди был длинный однообразный вечер. И тишина, прерываемая лишь мерными шагами часового.
Разговор оборвался. Леся и не хотела его продолжать: на правах старожила она дала новенькой совет, а последовать ли ему – пусть сама решает. Она тихо, для себя запела песню. Песня была о том, как тоскует человек, которому не дано стать соколом, и нет у него крыльев, чтобы покинуть землю и подняться в небо, далеко-далеко, за синие тучи. Вплелись в песню тоска и бессилие.
– Хорошо поешь, – задумчиво протянула девушка. – Ну-ка, еще…
– По заказу не могу. – Леся чуть приметной улыбкой смягчила резкость.
Потом за нею пришли.
Леся кивнула Яне и вышла из камеры, даже не взглянув на новенькую.
Когда затихли шаги, девушка повернулась к Яне.
– Кто она такая? – спросила властно.
– У нее и спрашивай, – недружелюбно ответила Яна. Она заметила, что Леся почему-то пререкалась с новой, не совсем было понятно почему, но симпатии ее были на стороне веселой и общительной Леси. Ишь ты, новая, как сова, уставилась, будто хочет испугать ее. Недаром Гнат говорил, что все городские девушки бесстыжие. А эта была тоже из городских, хоть и надела вышитую блузку. Ручки нежные, с такими за плугом не походишь, грасу [5] они не удержат. Вот Леся – другое дело, эта своя, хуторская, хоть и учительница. Гнат говорил…
5
Граса – тяпка.
– Откуда эта дивчина? – резко прервала неторопливые размышления Яны новая.
Яна лениво повела плечом.
– Может, со Львова, а то и из Ужгорода. Говорила еще как-то, что в Стрие жила. А еще вроде бы бывала в Каменце…
– Ты что, издеваешься? – вскипела новенькая.
Яна с медлительным равнодушием посмотрела на нее в упор. Ишь ты, губы дергаются, будто у припадочной. Куда и красота подевалась. Правду Гнат говорил, что настоящие украинцы на хуторах живут, а в городах те, кто омоскалился, забыл про этот, как его… дух предков…
– Так я ж не знаю точно. Леся-учителька – так ее называют. Если хочешь про нее больше узнать, спроси у самой, когда вернется.
Леся пришла через несколько часов, и походка у нее была медленной, неровной, неуверенной. Казалось, идет по шаткому настилу и боится поскользнуться. Куталась она в платок, туго наброшенный на плечи, на щеках играл яркий, нездоровый румянец. Она устроилась на койке, повернулась лицом к холодной стене и не проронила ни слова. А утром поднялась снова бодрая, в глазах – смешливые искринки.
– Ну вот, подруженьки, – звонко проговорила, – бог даст, скоро я вас покину.
Яна широко раскрыла свои круглые глаза, изумленно уставилась на Лесю.
– Следователь сказал?
– Пока нет, но я сама чую: к этому дело идет.
– Передашь тогда весточку моему Гнату, – мечтательно протянула Яна, – расскажешь ему, как я его кохала, как в этих стенах сырых только про него одного и думала…
– Обязательно, – охотно пообещала Леся, – если бродит еще твой Гнат по лесам да встречусь с ним на узенькой дорожке, то передам, как ты страдала и молилась на него, как на икону… Может, и помилует меня, не прирежет, – неожиданно добавила она.