Горестно вздохнув, Росья поднялась в девичью светлицу, юркнула в просторную хоромину, понадеявшись, что сестрица в трапезной со всеми. Переодеться бы успеть, платье спрятать, а с зари попробовать отстирать.

В светлице, слава матушке Макоши, не было никого, тлела в светце лучина, освещая прибранные постели. И уж, было, выдохнула спокойно, как скрипнула за спиной дверь. Росья с испугу вздрогнула, обернулась. На пороге, уперев руки в бока, возвышалась Станислава, раскрасневшаяся, в глазах искры.

– Где тебя злыдни носили, Росья? Матушка все глаза проглядела, тьма какая на улице.

– Так светло ещё.

– Тебе что день, что ночь, – фыркнула Станислава. – Бродишь, что отшельница бездомная. Не страшно тебе в лесах околачиваться? Батюшка же запретил. Вот попадёшься лешему, будет тебе тогда!

– Не страшно, – буркнула меньшая, припомнив странный туман. – Это вы за засовы крепкие прячетесь, а в лесу куда спокойнее, нежели слушать днями напролёт бабью болтовню да сплетни.

Соболиные брови сестрицы сначала выгнулись, а потом грозно сошлись на переносице, в глазах серых гнев сверкнул, обжёг.

– Вот как значит! А как сама уши греть – так не прочь!

Росья, знамо дело, вспыхнула: "Когда же это я уши грела? Что за клевета беспутная?"

Но только она хотела возразить, как Станислава замерла, а потом шагнула вглубь светлицы, обходя Росью стороной. Та, не будь вольна над собой, сжалась.

– Росья, что с платьем сделала?! – охала старшая, вертясь вокруг, осматривая.

Младшая глаза закатила, взывая к заступнице Макоши. Всё за платье сестра волновалась, а что под ним колени разбитые нетерпимо саднили – это её не трогало. Вот уж горе-девка, только тряпьё на уме. Но Росья от чего-то почувствовала себя виноватой, голову пригнула.

– Прости, Станислава, – буркнула.

Та ерепенилась всё пуще, и раскаяние её не вразумило, глухая стала от гнева.

– Так и знай, больше не получишь ни одной рубахи от меня! – прошипела она, что змея. – Может, научишься беречь что имеешь, поймёшь, когда одеть больше нечего станет, тогда будешь хоть на долю ценить. Переодевайся скорее, нас отец к столу кличет.

Кивнув, Росья быстро прошла к сундуку, выуживая чистую рубаху, наспех стала раздеваться. Станислава уже девица на выданье, ей положено платье надевать да голову покрывать, а младшей ещё зимовать простоволосой да в рубахе девичьей носиться. Сердце защемило от того, что скоро, как и старшая, превратится в деву старую, ворчливую, хмурую и злую. Скукота несметная.

– Добегаешься ты, сестрица, околдует тебя кто в лесу, иль зверь утащит, – всё причитала Станислава. – Нельзя одной ходить в лес, нельзя, батюшка не велит. А ну всё расскажу, будет тебе встрёпка! Запрёт наверху в одиночку дни коротать, – роптала она, и с каждым её словом покой да уверенность Росья теряла.

И пока опоясывалась и из волос папоротник сухой да репей выбирала, всё не отступалась сестрица, разошлась в гневе, на лице уж и пятна багровые проступили. И ведь ясно, что за младшую волнуется, а оговоры её всё же обиду вызывают.

– Когда ты образумишься! Пусть боги мужа тебе пошлют такого, чтобы в ежовых рукавицах держал, спуску не давал! – грозила она, обжигая взглядом. – Батюшке всё расскажу, он выпорет тебя!

Батюшка был строгий, это верно, надо будет – и жгут в руку возьмёт, и по ногам стеганёт так, что расхочется не то, что в лес ходить, но и за частокол терёмной высовываться.

– Не рассказывай, – попросила Росья, глядя в глаза сестре, приблизилась. – Обещаю, не пойду больше по темноте.

Хоть и младшая, а благо ростом вровень были, и глаза одинаковые – серые с зеленцой речной, но у сестрицы всё одно ярче и волосы русые с серебристым отливом длиннее и гуще. Чертами Станислава чуть мягче была в лице, пухлые губы, ровные брови, а взгляд, когда надо, делался робким, губы складывались так, что всё отдашь, лишь бы улыбнулась она. Да и фигурка ладная на загляденье, талия узкая, бёдра округлые, не то, что Росья – щепа. Матушка утешала, что мол не дозрела ещё ягодка, ещё всё станется. А потом и сама учить начала, чтобы не смотрела, как волчица, и улыбку нацепляла чаще, потому как, по словам матушки, хороша больно становилась, когда улыбалась.

Сама не своя от прихлынувших не к месту беспокойных чувств, Росья шагнула вперёд и обняла сестру.

Станислава задеревенела, было, а потом так и обмякла, тоже обняла.

– Ты чего, Рось? Случилось что ль чего?

Верно, никогда не обнимала сестрицу просто так. И верно от того Станислава была в замешательстве.

Росья головой покачала отрывисто, резко, и глаза влажные стали. Сама себе подивилась. Видно, лес морок навёл, закат – тоску, да и сердце продолжало заходиться, не успокаивалось, предчувствуя, не дай боги, беду.

Выдохнув тяжело, Росья выпустила сестру.

– Пошли.

Сестры спустились в трапезную. Отец, что сидел во главе стола чин чином, завидев припозднившихся дочек, смял крупные кулаки. Ещё не тронутые сединой тёмные брови от извечной хмурости сошлись на переносице, под густыми усами сжались в суровой твёрдости сухие тонкие губы. Строгость в льдисто-голубых глазах расшатывала в девицах уверенность, и каждой сделалось не по себе.

"Неужто прознал, что в лес ходила?" – Росья виновато отвела взор и столкнулась со взглядом матушки.