Жаль, но… Только в старых можно было раздобыть что-нибудь нужное, а в новых, это самое нужное сбыть с рук и затариться необходимым.

Всего два десятилетия прошло от момента "Первой встречи" и до сегодняшнего дня, а человечество уже и помыслить себе не может жизнь без пресловутого "высшего разума", решающего самые сложные споры, оберегающего и заботящегося об остатках человечества.

Только старики прячут в самых дальних уголках своей памяти, то, что молодежь и не знает.

Это "высший разум" так сократил человечество, истребляя неугодных, строптивых, больных и умных.

Сократил, а теперь спохватился, всплеснул руками: "деградация"!

А Аркан еще отлично помнит, как прекрасно пахнет свежесваренный кофе, что такое свежая сдоба и почему соседский пес Тим так не любил гавкать.

Говорят, на соседнем континенте еще есть те, кого так боялись на этом, кого проклинали, на кого призывали идти крестовым походом, о ком снимали фильмы, над кем смеялись и не понимали.

Говорят, они не подписали "Договор"…

Аркан обшарил уже два старых города и нигде не нашел даже строчки, что на соседнем, через пролив, континенте, люди пошли на сделку.

Везде было одно и то же — "соседи игнорируют здравый смысл", соседи "рабы диктатуры", а затем — как отрезало.

Сперва отрезало электричество, и пропал нежно любимый интернет, горячая пища и горячая вода.

Следом стали пропадать люди, оставляя в квартирах лишь кровавые брызги…

Потом в квартирах стали находить людей без единой капли крови…

А потом пришли они, идеально красивые, логичные, утонченные и красноглазые, с острыми клыками и белыми лицами.

"Высший Разум".

Они привели своих домашних зверюшек, вечно голодных, сердитых, одетых в серые шубы и с желтыми глазами.

Аркан любовался утренней зарей, сидя на крыше самого высокого в этом городе, пятнадцатиэтажного, здания.

Не имеющее огромных окон, оно прекрасно сохранилось, сопротивляясь времени, разрастающемуся лесу, лианам и человеческим вандалам.

Бывший старший лейтенант морской пехоты Бенджамин Аркан, позывной "Стекло", сидел сейчас на крыше здания, в пластиковом кресле и потягивал из горла отличный виски, прощаясь с этим миром и готовясь встретится с другим. Сегодня у него юбилей. Красивая, круглая дата — 60 лет.

60 лет, из которых 20-ть последних он болтается, как цветок в проруби, без семьи и друзей, оставшихся там, на небольшом пятачке, плацдарме на подступах к новой жизни.

С 18 лет и до той атаки, он свято верил во все, что ему говорили, чему его учили, о чем показывали в кино.

И, вот теперь он один, хлещет виски…

От злости, Аркан отшвырнул бутылку прочь, перекидывая ее через полуразвалившийся бортик-ограждение.

Зеленое стекло блеснуло в лучах восходящего солнца, выплеснуло из горлышка янтарную струю и исчезло за обрезом крыши.

Еще совсем не давно, по космическим меркам так и вообще меньше мгновения назад, это был очень зажиточный город, окруженный двухэтажными виллами на окраинах и двумя десятками небоскребов — в самом центре, моллы, магазинчики — фирменные и ширпотребные — гордо сияли блестящими витринами с табличками "открыто". По широким центральным улицам неторопливо скользили длинные и черные автомобили, ухоженные полицейские взирали на мир через стекла солнцезащитных очков и наслаждались прохладой внутри патрульных "шевроле". Изредка, конечно, постреливали и по черным, и по белым. Чаще всего, разумеется, по "залетным" — "свои" законы чтили истово и тщательно, каждую неделю заходя в церковь и отстаивая, точнее — отсиживая, часовую проповедь и оставляя щедрое пожертвование, "для бедных и бездомных".

Шпиль церкви был виден с крыши и своей дырявой реальностью повергал Аркана в уныние.

Нашарив в ящике, рядом с креслом, еще одно горлышко бутылки, морпех сбил сургуч, выдернул зубами пробку и приложился, сделав добрый глоток.

И прыснул его наружу — сладкий ром пришелся ему совсем не по вкусу.

Изучив этикетку, недрогнувшей рукой, запустил бутылку в полет, любуясь и загадывая, услышит звон стекла или нет.

Богатый ему достался дом, для мародерки. Многие квартиры оказались и вовсе закрыты на ключ, окна сияли, пусть и покрытыми за 20 лет пылью, но целыми, стеклами. И если на первом-втором этаже наблюдался небольшой кавардак, устроенный упавшим лифтом, не иначе, то вот уже с третьего наблюдался строгий, почти военный, порядок, видимый даже сквозь пыль, лежащую, на когда-то зеленых, ковровых дорожках. Перемножив все на бесчисленные горшки с пальмами, лианами и цветами, Аркан получил зримое подтверждение однажды услышанной на совместных с русскими маневрах, аксиоме: "нормально делай — нормально будет!"

Если бы не эти 60 лет!

"Улов" даже с двух квартир пятого этажа, предполагал вполне ощутимый навар, в ближайшем "недогородке". Теперь и вовсе недоступном.

60 лет — предел для существ, не признанных высшим разумом, полезными.

"Дома светлого пути", как поэтично назывались клиники эвтаназии на языке "высших", ожидали всех, кому исполнилось 60, гарантируя быструю и безболезненную, смерть.

Тел, правда, на руки родственникам не выдавали — кремировали там же, в клинике, каким-то странным, совершенно бездымным, способом.