Я не могу лгать женщинам.

– Боже мой! Это самая опасная тема. Вы не поверите ни единому его слову, и, по правде сказать, это вполне естественно. Только не выражайте своего недоверия вслух, а то он начнёт буйствовать. Притворитесь, что верите ему, тогда, может быть, всё сойдёт благополучно. Не забывайте, он убеждён в собственной правоте. В этом вы можете не сомневаться. Он – сама честность. Теперь идите – как бы ему не показалась подозрительной такая задержка, – а когда увидите, что он становится опасен, по-настоящему опасен, позвоните в колокольчик и постарайтесь сдержать его до моего прихода. Я обычно справляюсь с ним даже в самые тяжёлые минуты.

С этим ободряющим напутствием леди передала меня на попечение молчаливого Остина, который во время нашей краткой беседы стоял, словно вылитая из бронзы статуя, олицетворяющая величайшую скромность. Он повёл меня дальше. Стук в дверь, ответный рёв разъярённого быка изнутри, и я оказался лицом к лицу с профессором.

Он сидел на вращающемся стуле за широким столом, заваленным книгами, картами, чертежами. Как только я переступил порог, вращающийся стул круто повернулся. У меня перехватило дыхание при виде этого человека. Я был готов встретить не совсем обычную личность, но такое мне даже не мерещилось. Больше всего поражали его размеры. Размеры и величественная осанка. Такой огромной головы мне в жизни не приходилось видеть. Если б я осмелился примерить его цилиндр, то, наверное, ушёл бы в него по самые плечи. Лицо и борода профессора невольно вызывали в уме представление об ассирийских быках. Лицо большое, мясистое, борода квадратная, иссиня-чёрная, волной спадающая на грудь. Необычное впечатление производили и волосы – длинная прядь, словно приклеенная, лежала на его высоком, крутом лбу. У него были ясные серо-голубые глаза под мохнатыми чёрными бровями, и он взглянул на меня критически и весьма властно. Я увидел широчайшие плечи, могучую грудь колесом и две огромных руки, густо заросшие длинными чёрными волосами. Если прибавить ко всему этому раскатисто-рыкающий, громоподобный голос, то вы поймёте, каково было моё первое впечатление от встречи со знаменитым профессором Челленджером.

– Ну? – сказал он, с вызывающим видом уставившись на меня. – Что вам угодно?

Мне стало ясно, что если я сразу во всём признаюсь, то это интервью не состоится.

– Вы были настолько добры, сэр, что согласились принять меня, – смиренно начал я, протягивая ему конверт.

Он вынул из ящика стола моё письмо и положил его перед собой.

– Ах, вы тот самый молодой человек, который не понимает азбучных истин? Однако, насколько я могу судить, мои общие выводы удостоились вашей похвалы?

– Безусловно, сэр, безусловно! – Я постарался вложить в эти слова всю силу убеждения.

– Скажите пожалуйста! Как это подкрепляет мои позиции! Ваш возраст и ваша внешность делают такую поддержку вдвойне ценной. Ну что ж, лучше уж иметь дело с вами, чем со стадом свиней, которые набросились на меня в Вене, хотя их визг не более оскорбителен, чем хрюканье английского борова. – И он яростно сверкнул на меня глазами, сразу сделавшись похожим на представителя вышеупомянутого племени.

– Они, кажется, вели себя возмутительно, – сказал я.

– Ваше сочувствие неуместно! Смею вас уверить, что я сам могу справиться со своими врагами. Приприте Джорджа Эдуарда Челленджера спиной к стене, сэр, и большей радости вы ему не доставите. Так вот, сэр, давайте сделаем всё возможное, чтобы сократить ваш визит. Вас он вряд ли осчастливит, а меня и подавно. Насколько я понимаю, вы хотели высказать какие-то свои соображения по поводу тех тезисов, которые я выдвинул в докладе.

В его манере разговаривать была такая бесцеремонная прямолинейность, что хитрить с ним оказалось нелегко. Всё-таки я решил затянуть эту игру в расчёте на то, что мне представится возможность сделать лучший ход. На расстоянии всё складывалось так просто! О моя ирландская находчивость, неужели ты не поможешь мне сейчас, когда я больше всего в тебе нуждаюсь? Пронзительный взгляд стальных глаз лишал меня сил.

– Ну-с, не заставляйте себя ждать! – прогремел профессор.

– Я, разумеется, только начинаю приобщаться к науке, – сказал я с глупейшей улыбкой, – и не претендую на большее, чем звание скромного исследователя. Тем не менее мне кажется, что в этом вопросе вы проявили излишнюю строгость к Вейсману. Разве полученные с тех пор доказательства не… не укрепляют его позиции?

– Какие доказательства? – Он проговорил это с угрожающим спокойствием.

– Мне, разумеется, известно, что прямых доказательств пока ещё нет. Я ссылаюсь, если можно так выразиться, на общий ход современной научной мысли.

Профессор наклонился над столом, устремив на меня сосредоточенный взгляд.

– Вам, должно быть, известно, – сказал он, загибая по очереди пальцы на левой руке, – что, во-первых, черепной указатель есть фактор постоянный.

– Безусловно! – ответил я.

– И что телегония [9] пока ещё sub judice [10] .

– Несомненно!

– И что зародышевая плазма отличается от партеногенетического [11] яйца.

– Ну ещё бы! – воскликнул я, восхищаясь собственной наглостью.

– А что это доказывает? – спросил он мягким, вкрадчивым голосом.

– И в самом деле, – промямлил я, – что же это доказывает?

– Сказать вам? – всё так же вкрадчиво проговорил профессор.

– Будьте так любезны.

– Это доказывает, – с неожиданной яростью взревел он, – что второго такого шарлатана не найдётся во всём Лондоне! Вы гнусный, наглый репортёришка, который имеет столь же отдалённое понятие о науке, сколь и о минимальной человеческой порядочности!