— Это шоу, — шепчет, впервые взглянув на меня без притворства, хоть и не может не понимать, что камеры пишут происходящее, не оставляя нам шанса остаться незамеченными. Понимаю, что он рад бы свернуть это действо, но требования к передаче никто не отменял.

Я бросаю свой взгляд ему за спину, замечая, как напрягся Слава, что не сводит с меня глаз, явно борясь с желанием схватить и увести подальше от жадной до скандалов толпы, снимаю последнюю слезинку с ресниц и, приподняв подбородок, сдаюсь:

— Ладно. Хотите слушать? Пожалуйста. Только не ждите, что моя история будет романтичной, — предостерегаю, больше ни разу не взглянув на оператора, и все свое внимание переключаю на скомканную салфетку. — В феврале Слава попросил меня отвести Громову документы…

— Отлично! Теперь я курьер, да? — вырываю из Славиных рук протянутую им толстую папку и недовольно нависаю над столом, опиревшись кулачком о гладкую стеклянную поверхность. — Вот это карьерный рост, Вячеслав Андреевич! Уверена, даже вы мне завидуете!

— Немного. На улице прекрасная погода, так что проветришь голову. В последнее время ты слишком рассеянна.

— Рассеяна? Да я деградирую в четырех стенах! Только и делаю, что распечатываю бумажки и раскладываю пасьянс…

— Правда? Ты оштрафована, — не поднимая головы, бросает мой босс будничным тоном, что-то помечая на полях изучаемого договора.

— Это единственное, что вы услышали? Чертов пасьянс? Тогда лишайте премии за месяц — на прошлой неделе я читала на рабочем месте, — не унимаюсь я, тыча пальцем в его грудь. — Потому что даже дешевый роман, купленный в переходе, куда интересней, чем отвечать на телефонные звонки.

— Не зарывайся, Волкова, — теперь мой начальник не кажется таким отстраненным, хотя и проникнувшимся к моим невзгодам его вряд ли назовешь. Отмахивается от бумаг, грозно зыркнув на меня из-под бровей, и, не скрывая раздражения, цедит сквозь зубы:

— Поднимай свой зад и делай то, что я тебе говорю. Если Громов подпишет, поговорим о смене твоей деятельности. А сейчас, будь добра, испарись.

Мне не нужно повторять дважды — в такие минуты с Лисицким лучше не спорить: глаза загораются огнем, голос бьет хлестко, словно тонкие прутья ивы, а от исходящего от него негодования воздух в просторном помещении кабинета становится тяжелым. Поэтому и иду к дверям, расправив плечи и гордо вскинув подбородок — пусть думает, что не напугал меня напускным раздражением, и если ему так нужна эта подпись — я ее достану, но в ответ непременно потребую перестать кормить меня обещаниями.

***

О деятельности Громова мне почти ничего не известно. Знаю лишь, что он унаследовал от отца несколько заводов, размещающихся в разных регионах страны, и многомиллионное состояние, благодаря которому может позволить себе жить на широкую ногу. О его маме газеты пишут чаще (уж очень она словоохотлива, когда дело касается ее заслуг), но о семье она высказывается редко. Не то чтобы я выискивала сведения о Гоше, но не буду врать, после дня рождения босса не одну ночь я боролась с бессонницей, то и дело пытаясь прогнать его навязчивый образ из своей головы. Это сродни фантомной боли: первая любовь давно канула в небытие, но случайная встреча немного разбередила раны, и теперь душе моей вряд ли удастся отыскать покой. Она постанывает, растревоженная близостью человека, когда-то оставившего огромный рубец на моем сердце.

— Здравствуйте, — не робея, подхожу к стойке, за которой прячется молоденькая секретарша, болтающая по телефону. Наверняка говорит она с мужчиной — уж слишком сладко звучит ее голос. — Игорь Валентинович у себя? Он не пришел на встречу с моим боссом, и…

— Его нет на месте. Когда вернется мне неизвестно, — бестактно прерывает меня девушка, прикрывая динамик рукой, и, наградив дежурной улыбкой, возвращается к своим делам, сочтя, что на этом наш разговор закончен.

Разворачивается в кресле, запрокидывая голову назад, и заполняет приемную звонким смехом, ничуть не смущаясь моего присутствия. Странно, да? Меня оштрафовали за раскладку пасьянса, а эта дамочка не стесняется налаживать личную жизнь в рабочее время.

Я опускаю глаза на документы, доверенные мне Лисицким, и судорожно пытаюсь придумать, как поступить дальше. Уйти, доказав Вячеславу Андреевичу, что я не справлюсь даже с этим, или заставить черноволосую хохотушку отвлечься от своих любовных дел? Обвожу взглядом помещение, заприметив мягкий диванчик у стены, где вполне могла бы комфортно устроиться, поджидая неуловимого бизнесмена, но прежде, чем решаюсь разбить здесь штаб, предпринимаю последнюю попытку расположить к себе этого длинноногого цербера:

— Простите, — не слишком-то это прилично с моей стороны, но отчаявшись до нее докричаться, другого выхода я не вижу: наваливаюсь на стойку, и разворачиваю ее лицом к себе, игнорируя недовольный взгляд неугомонной болтушки. — Может быть, вы знаете где я смогу его найти?

— Он заболел, девушка. Так что простите…

— Домашний адрес? — складываю руки в умоляющем жесте, рассчитывая на ее понимание. — Без его подписи я рискую потерять свое место.

— Мне очень жаль. Но я, правда, не имею права разглашать подобную информацию. Оставьте свой номер, и я обязательно с вами свяжусь, — никакого сочувствия, лишь заученный текст, который до меня наверняка слышали десятки обеспокоенных партнеров.