Все это случилось в 2014 году… А за год до этого свою версию норвежской пьесы представил знаменитый режиссер Лев Додин в Малом драматическом театре – Театре Европы в Санкт-Петербурге. Да, в его спектакле не было призывов высказать свое мнение, поучаствовать в действии, но и тут чувствовалось острое политическое высказывание. В финале постановки одинокий, не понятый даже собственной семьей доктор Стокман остается один на один с залом. Вокруг него – осколки: разбушевавшаяся и негодующая толпа выбила стекла его веранды. Эта страшная метафора показывает нам тщетность любых попыток пойти против толпы: фактически Додин подписал приговор российскому обществу, в котором царит трусость и бездействие.

Очень хочется надеяться, что приговор этот вскоре будет отменен. В это позволяет верить хотя бы тот беспрецедентный случай, произошедший на спектакле Томаса Остермайера. А в том, что драматургия Хенрика Ибсена в любом случае еще долго будет востребована и актуальна, сомневаться не приходится.

Д о к т о р Т о м а с С т о к м а н, курортный врач.

К а т р и н а С т о к м а н, его жена.

П е т р а, их дочь, учительница.

Э й л и ф и М о р т е н, их сыновья, 13 и 10 лет.

П е т е р С т о к м а н, старший брат доктора, фогт, т. е. влиятельный чиновник высокого ранга, совмещающий обязанности начальника полиции, председателя суда и Правления курорта и т. д.

М о р т е н Х и и л ь, кожевник, приемный отец Катрины Стокман.

Х о в с т а д, редактор «Народного вестника».

Б и л л и н г, сотрудник этой газеты.

К а п и т а н Х о р с т е р.

А с л а к с е н, владелец типографии.

Участники собрания горожан: м у ж ч и н ы всех сословий, несколько ж е н щ и н и г р у п п а ш к о л ь н и к о в.

Действие происходит в приморском городе на юге Норвегии.

Вечер в гостиной доктора, отделанной и обставленной скромно, но уютно и продуманно. Справа две двери: дальняя ведет в прихожую, ближняя – в кабинет доктора. Слева, прямо напротив двери в прихожую, дверь в остальные помещения дома. По той же стене в середине изразцовая печь, ближе к авансцене – диван, над ним зеркало; рядом с диваном овальный столик под гобеленовой скатертью. На столе горит лампа с абажуром. В глубине сцены открыта дверь в столовую, где виден стол, накрытый для ужина; на нем тоже горит лампа.

За столом сидит Б и л л и н г с повязанной под подбородком салфеткой. Рядом стоит К а т р и н а С т о к м а н и протягивает ему блюдо с большим куском говяжьей вырезки. Больше никого за столом нет, на нем царит беспорядок, как после окончания трапезы.

К а т р и н а С т о к м а н. Вы опоздали на целый час, господин Биллинг, так что уж извините, все остыло.

Б и л л и н г (с полным ртом). Да все прямо очень вкусно – прямо бесподобно.

К а т р и н а. Вы ведь знаете: Стокман садится за стол строго по часам.

Б и л л и н г. Да все в порядке. Мне так даже вкуснее: ешь себе один, никто не мешает.

К а т р и н а. Ну, лишь бы вам было вкусно… (Прислушивается к звукам в прихожей.) Кажется, там еще Ховстад пришел.

Б и л л и н г. Может быть.

Входит ф о г т в пальто и форменной фуражке, с тростью в руке.

Ф о г т. Мое почтение, невестка.

К а т р и н а (выходит в гостиную). Вот так так – это вы?! Вечер добрый. Как хорошо, что заглянули к нам.

Ф о г т. Шел мимо и решил… (Бросает взгляд в столовую.) О, да у вас, вижу, званый вечер.

К а т р и н а (как будто смутившись). Нет, нет, что вы, это так просто. (Торопливо.) Не хотите ли присесть к столу, перекусить?

Ф о г т. Я? Нет, благодарю покорно. Горячее на ночь? Боже сохрани, это не для моего пищеварения.

К а т р и н а. Один разочек…

Ф о г т. Нет, нет. Боже упаси, дорогая моя. Я уж, как всегда, чайку с бутербродом. Оно в целом и здоровее будет, и в средствах экономия.

К а т р и н а (улыбаясь). Еще решите теперь, что мы с Томасом транжиры.

Ф о г т. Вы-то нет, невестка, такой мысли у меня не было. (Показывает на кабинет доктора.) А сам-то разве не дома?

К а т р и н а. Нет. Пошел прогуляться после ужина – и мальчиков с собой взял.