Шрифт:
Олаф убедился, что дупло вполне пригодно для ночлега, подозвал девушку и подсадил внутрь, а сам отправился собирать топливо. Искать в сумерках серые камни оказалось не самым простым делом. Спотыкаясь о выступающие корни, юноша то и дело вполголоса поминал Мракнесущего. Хорошо, что Летту потерять было трудно: аромат ожидания разносился по перелеску, подобно запаху свежего огурца в начале сезона. Наконец, карманы куртки порядком оттянулись. А за пазухой пригрелся особенно лакомый в это время года мерцающий гриб. Его ели сырым, по вкусу он скорее напоминал сочный фрукт и вдобавок хорошо утолял голод.
Олаф легко запрыгнул в дупло и замер от неожиданности. Летта не теряла времени даром: развесила то тут, то там сырые вещи для просушки, влажной шкурой недоеда прикрыла вход, переоделась в собственное платье, до сих пор упакованное в тугой свёрток и каким-то чудом оказавшееся сухим. В полумраке её внешность словно обрела краски. Брови, ресницы и глаза стали темнее и выразительнее, чем были. Силуэт вдруг показался грациозным, гибким, пленительным. Это была та особая, благородная красота, неброская, но незабываемая. У Олафа перехватило дыхание. Он вытащил мерцающий гриб и молча протянул Летте, ибо никакого другого подарка просто не оказалось. А сам присел на корточки и принялся разжигать горючие камни, стуча ими друг об друга и высекая искры. Юноша надеялся, что краску, затопившую его лицо, не будет видно.
Огонь скоро разгорелся, и сумеречный морок исчез. Вновь стала видна некрасивость девушки, но проводнику словно сняли пелену с глаз, и он видел Летту в её новом и неожиданном для него обличье. Краски жизни, проявившиеся так небрежно и коротко, всё же оставили свой след. Бесцветность Летты казалась искусственной, хотелось раскрасить эту противоестественную белизну. Добавить кармина в губы, зелени — в глаза, а для кожи смешать розовую, жёлтую и синюю краски в нужной пропорции — и чуть-чуть разбавить водой. Волосы, наверное, трогать не стоит, но брови и ресницы хорошо бы сделать потемнее. Олаф вспомнил уроки живописи, которые посещал когда-то. Сейчас знания всплывали из глубин, подобно пузырькам воздуха, стремящимся к поверхности воды.
Летта же, казалось, совсем не обращала внимания на смятение своего спутника. Она разломила гриб на две половины и протянула одну Олафу. Съев лакомство, оба улеглись по разные стороны от безопасного мерцающего пламени горючих камней. Вонь забивала ноздри и мешала спать. Но не только она. Мысли. Прокручивая про себя рассказ Летты о её раннем детстве, знакомстве её родителей друг с другом, юноша искал какое-то ускользающее несоответствие.
— Летта, а ваш отец, — проводник запнулся, — как он выглядел?
— Простите? — удивилась девушка.
— Ну, вы рассказывали, что ваша мать была очень красивой. А отец? — пояснил молодой человек. — Вы похожи на него?
— Нет, — она грустно покачала головой. — Я не похожа ни на одного из родителей. Они были очень красивыми и яркими. Конечно, каждый ребёнок может так сказать про мать и отца. Но в доме дяди висит их портрет, написанный в дни нашей трагической осёдлости. На мне, видимо, красота родителей выдохлась. Я словно нераскрашенная заготовка кукольника. Отец завешивал все зеркала, чтобы его дочь не пугалась своей внешности. В доме дяди зеркала не прятали. Когда я стала взрослее, мне нравилось порой смотреть на себя и представлять, как цвета возвращаются, насыщают кожу, глаза, губы. Я брала уголь и рисовала себе брови и ресницы.
— И как?
— Ужасно! — она засмеялась, без обиды или раздражения. Впрочем, вонь камней перебивала все прочие запахи.
— А служители Храма… Почему они не тронули вас? Неужели только из-за вашей внешности?
— Ну, увидев меня, служители, думаю, несколько разочаровались. Кто же будет приходить в Храм, где служит чудовище? — Летта почти хохотала, её глаза блестели в свете костра, и казались озаряемыми магическими всполохами.
— Вы — не чудовище! — сказал юноша с жаром.
— Ну, значит, ожившая статуя, — она шаловливо замерла в полной неподвижности, даже дышать перестала. А потом резко вскочила, выбросив вперёд руки с растопыренными пальцами. — Согласитесь, пугающе!
Ребёнок. Утомлённый дорогой. Сонный. Почти поддавшийся власти ночной истомы. Угомонившийся после своего выпада.
Наверное, Летта уже спала. А Олаф отчаялся хотя бы задремать. Сон никак не приходил. Что-то неясное трепетало в душе, горячей волной охватывало сердце и заставляло его биться чаще. Юноша встал, подложил горючих камней в костёр, потом подкинул еще пару клыков недоеда в надежде, что простуда его спутницы не перерастёт в тяжёлую лихорадку. Снова лёг на своё место, одну руку подложив под голову, а другую вытянув в сторону. И наткнулся вдруг на тонкие пальчики Летты. Они сначала метнулись в сторону, а потом вернулись доверчивыми котятами, пожали легко и невесомо, и замерли в приятной близости.
— Спокойной ночи, проводник! — раздался мелодичный голосок, и Олаф почувствовал, что погружается в сон.
Он уже не слышал, как девушка едва слышно напевает:
— Свет потух давно вдали. Спит весь мир, и я одна. На окраине земли Загорается звезда. Веришь мне — закрой глаза, И лети туда, где ночь, Где вчерашняя слеза Улетает в небе прочь. Свет ночной остудит в нас Чувства, что рождает день, Обнажая без прикрас, Что обычно скрыто в тень.