— Осторожнее, тут повсюду сигнальная проволока, — говорит Катран и указывает на почти невидимую проволоку, натянутую для того, чтобы предупреждать обитателей дома о появлении нежданных гостей.

Мы перешагиваем через проволоку и направляемся к передней части дома. Там, в шезлонге, в лучах послеполуденного солнца полулежит Тори. Тори — новобранец? Я чувствую, как у меня отвисает челюсть, и спешу закрыть рот. Когда Нико говорил, что должен куда-нибудь ее спрятать, мне и в голову не могло прийти, что он имел в виду это. Что она будет одной из нас.

Катран ретируется, бормоча что-то насчет того, что должен найти свою Группу. Оставляет нас одних. По его косым взглядам и ледяному выражению лица Тори я догадываюсь, что они не очень-то и ладят.

— Ну, как дела? — спрашиваю я наконец, нарушая молчание.

— Хорошо. — Под ее долгим, непроницаемым взглядом я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. Наконец Тори встает и берет коробку с ножами для метания.

— Пошли, — бросает она. — Тут есть мишени. Я слышала, ты в этом деле спец.

Мы обходим дом сбоку. Позади дома на дереве бледной краской нарисованы кольца. Я вытаскиваю нож из коробки и взвешиваю на ладони. Такое приятное, такое знакомое ощущение!.. С ним приходит воспоминание о победах в метательных состязаниях. Даже над Катраном. Я улыбаюсь:

— Да. Ножи — это мой конек.

— Всегда знала, что ты не такая, какой кажешься на первый взгляд, Кайла. Но я пока не понимаю, кто ты.

— Я тоже! — смеюсь я. — Но здесь я не Кайла. Здесь я Рейн. А ты кто?

Она закатывает глаза к небу.

— Мне сказали выбрать имя из того, что вокруг, но я не поторопилась, и этот болван стал называть меня Принцессой на горошине. — Она хмурится. — И оно, похоже, прилипло.

Мы метаем ножи в мишени.

— Как тебе здесь, нормально? — спрашиваю я Тори, внимательно наблюдая за ней краем глаза, пока делаю вид, что сосредоточена на цели.

— Да, все отлично! — Она снова хмурится. — Не считая имени.

— Принцесса — это понятно. Но почему — на горошине?

— Я была тут кое-чем недовольна, когда меня привезли сюда несколько дней назад, — признается она смущенно. — И Катран сказал, что я как принцесса, которая жалуется на то, что горошина под периной ей мешает спать.

— Но теперь-то все в порядке?

Она улыбается.

— Здесь, в этой глухомани, можно делать и говорить, что хочешь. Кричать, если хочешь!

Никому нет до этого дела, никаких тебе лорде- ров. — Она взвешивает нож в руке. — Я могу смотреть вон на ту мишень и представлять вместо нее кого хочу. Например, мамочку. — Она бросает нож. Вжик — прекрасный бросок. — Или лордера. — Она метает снова, но в этот раз в центр не попадает. Раздраженно цокает языком.

Мы идем к дереву, вытаскиваем ножи и снова возвращаемся на позиции.

— Попробуй встать в этот раз подальше, — предлагаю я, и мы отходим назад.

— Это какой-нибудь конкретный лордер? Планируешь месть?

— Для этого слишком поздно, он уже мертв. — Она бросает нож, но промахивается. Чертыхается. Пробует еще раз и попадает прямо в «яблочко».

Мы идем к дереву, вытаскиваем ножи, но вместо того чтобы вернуться назад, она садится, прислоняется к стволу и закрывает глаза. Я следую ее примеру. Она молчит.

— Тори?

— Ты не должна называть меня здесь этим именем. Я больше не она. Слишком много всего плохого с ней случилось. Я решила оставить ее в прошлом.

Девушка наклоняется вперед, срывает травинку и разрывает ее на полосочки.

— Начало тебе известно. Меня забрали ночью, когда я спала. Уволокли лордеры. Даже не объяснили почему. — Она вздыхает. — Привезли в какое-то место, где были другие Зачищенные. Нас было человек шесть. Там было так страшно. Никогда не слышала, чтобы так много «Лево» жужжало одновременно. Один из лордеров заявил нам, что мы нарушили наши контракты, но что-либо ответить не позволили. А потом...

Она смолкает, лицо ее искажается.

— Не рассказывай, если не хочешь.

— Их всех убили, — шепчет Тори.

— Что?

— Умертвили. С помощью инъекций. И свалили в яму, как мусор. Конечно, к тому времени, когда первый из них был мертв, большинство уже потеряли сознание и потому так и не поняли, что с ними случилось.

Одно дело — догадываться, что происходит с людьми, которые пропадают, но услышать об этом от того, кто знает, кто видел собственными глазами? Мне делается плохо.

— А ты? Как тебе удалось выжить?