Мать, Дарья Викторовна Линчева, тихая, скромная, малозаметная женщина с «букетом» различных заболеваний, главным из которых было ДЦП, «вспыхивала» только рядом с мужем и дочерью. И все вокруг в один голос утверждали, что эта серая мышка души не чает в своей семье, что она подобрала достойную пару, что их дочь вырастет приличным человеком. Дарья часто уезжала в больницы, в которых могла лежать месяцами, и Вера оставалась с отцом, Андреем Андреевичем Линчевым, мужчиной спокойным, рассудительным и невероятно скрытным. Он тоже не отличался железным здоровьем, но больницы не посещал, считая такие поездки напрасной тратой времени. У него, как и у матери, диагностировали ДЦП, но в более легкой степени. В отличие от жены, он работал, зарабатывая на жизнь себе и семье, умственным трудом: статьи, переводы, тексты к годовщинам – что он только не сочинял.

В тот день, воскресенье, на улице было жарко, в доме работал кондиционер, и отец с дочерью, поджидая мать и жену из больницы (её должны были выписать на следующий день, как раз в День Рождения Андрея), спрятались на кухне. Вера обычно уезжала на выходные к одной из бабушек, но вот как-то так сложились обстоятельства, что этот «викэнд» она проводила в отчем доме.

– Пап, – задумчиво глядя в окно, позвала голубоглазая блондинка. – Пап, а ты вообще любишь маму?

Этот вопрос не давал ей покоя уже пару лет, с тех пор девочка начала задумываться о чувствах, своих и окружающих её людей. Нет, мать отца любила, боготворила, обожала. А он? Вот в отце Вера сомневалась. Слишком спокойно отвечал он на пылкие чувства жены, лишком равнодушно воспринимал разнообразные подарки от неё… Да и вообще… Что – вообще, сформулировать было трудно, но ответ девочке был нужен. Наверное, потому и отважилась она задать такой личный вопрос.

Андрей оторвался от планшета, вздохнул, покачал русой головой.

– Я надеялся, что ты не заметишь. Или не спросишь.

– Не любишь? – отвернувшись от окна, изумленно спросил ребенок. Как же так? Как можно жить без любви? Как можно жениться на той, к кому ничего не чувствуешь?

– Как женщину – нет.

– Тогда… Почему, пап?

– Что «почему»?

– Почему вы вместе? До сих пор?

– Сложно сказать… Видимо, потому что она слишком сильно любит меня. А я не хочу причинить ей лишнюю боль.

Лишнюю? А разве боль бывает лишней? Она или есть или нет. Да и мама… Неужели она не видит подобного к ней отношения? Или не хочет видеть?

– У тебя есть брат.

Вера, вздрогнув, вынырнула из своих, мыслей, недоуменно посмотрела в серые глаза отца, потом поняла.

– От другой женщины?

– Да. Старше тебя почти на год.

То есть ему почти пятнадцать… Или уже исполнилось…

– Они живут здесь?

– Нет. В соседнем городе. Но Антон каждый год навещает меня.

Антон. Пятнадцать лет. Наверное, так и разбиваются девичьи замки.

– Но почему тогда… Она замужем, да?

– Уже нет.

– Пап, я… Не понимаю…

Отец улыбался редко. Но сейчас… Такая добрая, нежная улыбка. И светящиеся глаза.

– Мы с ней слишком разные, милая. Да и люди не поймут.

Люди? С каких пор отца стало волновать чужое мнение? Он всегда твердил, что надо смотреть только на свои поступки. Остальное уже не важно.

– Лариса. Лара. Первая красавица школы. Высокая и худая, как тростинка. Я знал её с детства. В нашем городке все друг друга знают. А влюбился… В твоем возрасте, наверное, когда она пришла на очередной школьный праздник, одетая и накрашенная чересчур по-взрослому: яркое шёлковое платье до колен, умело наложенный в салоне красоты макияж, делавший ее похожей на экзотическую птицу. Все, и школьники, и учителя, не могли от нее глаз оторвать. Она танцевала весь вечер, меняя кавалеров, а я понял тогда, что никого другого уже не смогу полюбить.

Даже здесь, в этом городке, небольшом и далеком от всех столиц, есть, если ты заметила, своя элита: те, кто богаче и удачливей. Лара с детства принадлежит к этой элите. Её отец – крупный, по меркам нашего города, бизнесмен, ведущий свои дела не только у нас в городе, но и по всему побережью. Дочь он с рождения держал в холе и неге. Она ни в чем не знала отказа и всегда смотрела на всех вокруг свысока. Твои же бабушки и дедушки вынуждены были тратить свои и так небольшие зарплаты на лечение меня и твоей мамы. И если Дашу воспитывали как домашнюю девочку, заранее пытаясь оградить от всех тягот жизни, то меня отце с малых лет брал в походы, заставлял заниматься физически, тренировал так, как считал нужным. На гору я, конечно, не взберусь, но ориентироваться в лесу могу, как и прошагаю без проблем несколько километров по не особо сильно пересеченной местности. В одном из подобных походов я познакомился с Димкой, сильным и умным красавцем, мачо, как сейчас принято говорить. Мы не подружились, нет, но приятельствовали. Он мне даже в какой-то степени покровительствовал…

Из-за своей болезни я много времени проводил дома: читал, думал, учился. Чтобы мне особо не было скучно, родители познакомили меня с Дашей, надеясь, что инвалидность поможет нам сблизиться и хотя бы подружиться. Тихий замкнутый ребёнок, твоя мама смотрела на меня с восхищением. Я казался ей героем американских боевиков. Не скрою, такое отношение мне льстило…

В тот год мы, после выпускного, собрались всей школой в горы. Не высоко, так, кто куда сможет долезть. Нас должны были сопровождать инструкторы и родители. Дашу оставили дома, меня же отец отправил со всеми, твердя, что его сын – мужчина, а значит, должен преодолевать трудности…

В поход решено было отправиться ближе к вечеру, ну а когда стемнеет, разжечь костры на высоте и горланить песни, пугая местную живность.

До похода устроили небольшой фуршет, со спиртными напитками. Да, за нами следили родители и учителя, да, спиртного было выставлено мало. Но нам, еще детям, хватило и того, что мы видели.

Мы не напились, нет. Но только спиртным я могу объяснить то, что произошло дальше.

Высоко в горы я не полез, нашел небольшую пещерку невысоко от подножия, решил пересидеть праздник в ней. Фонарик, фляга с водой, бутерброды с мясом и сыром, плед – родители снабдили меня всем, что могло пригодиться. Я уселся подальше от выхода, так, чтобы не быть замеченным «с улицы». Мне не было скучно – я привык проводить время в одиночестве. Сидел и слушал звуки, доносившиеся снаружи, размышлял, уже даже и не помню, о чем.