Она снова направилась в ванную, но потом вернулась, решив взять с собой телефон. Положила его на край раковины, затем повесила полотенце на перекладину и встала под душ. Когда из крана ударила струя ледяной воды, Нелли отпрянула, подкрутила рукоятку и обхватила руками плечи.

Маленькая ванная быстро наполнилась паром. Нелли просто стояла, чувствуя, как вода струится по твердым узелкам на плечах и вниз по спине. После свадьбы она поменяет фамилию. А может быть, даже номер телефона.

Она надела хлопковое платье и начала красить свои светлые ресницы – она делала макияж и наряжалась, собираясь на работу, только когда предстояла встреча с родителями или выпускной, – когда вдруг телефон завибрировал, и фарфоровая раковина отозвалась громким металлическим гулом. Она вздрогнула, и щеточка с тушью дернулась вверх, оставив возле брови черный след.

Нелли взглянула на телефон и прочитала сообщение от Ричарда: «Жду с нетерпением нашей сегодняшней встречи, красотка. Считаю минуты. Люблю тебя».

Она смотрела на сообщение от своего жениха, и дыхание, которое как будто застряло в груди с момента ее пробуждения, стало постепенно к ней возвращаться. «Я тоже тебя люблю», – ответила она.

Сегодня вечером она расскажет ему о телефонных звонках. Ричард нальет ей бокал вина и положит ее ноги к себе на колени. Они обо всем поговорят. Может быть, он знает способ отследить звонок со скрытого номера. Она закончила макияж, перекинула через плечо тяжелую сумку и вышла на улицу, залитую неярким весенним солнцем.

Меня будит вопль чайника тети Шарлотты. Я лежу, свернувшись клубком, и слабое солнце, пробиваясь сквозь планки жалюзи, бросает на меня бледные полосы света. Неужели утро? Я уже несколько месяцев сплю одна на двуспальной кровати – пусть и не такой широкой, как та, на которой когда-то спали мы с Ричардом, – и все равно занимаю только одну половину. Простыня справа от меня холодная. Я оставляю место для призрака.

По утрам хуже всего, потому что на какое-то время я сохраняю ясность мышления. Передышка невыносима. Я съеживаюсь под лоскутным одеялом и чувствую, как наваливается тяжесть, приковывая меня к кровати.

Ричард сейчас, наверное, с моей заменой, юной и миловидной. Его темно-синие глаза прикованы к ее лицу, кончиками пальцев он касается изгиба ее щеки. Иногда я почти слышу нежные слова, которые он когда-то шептал мне: «Я тебя так люблю. Я сделаю тебя счастливой. Ты для меня дороже всего на свете».

Мое сердце колотится так сильно, что каждый удар отзывается болью. «Глубоко дышать», – напоминаю я себе. Это не помогает. Никогда не помогало.

Каждый раз, когда я наблюдаю за женщиной, ради которой Ричард бросил меня, меня поражает ее мягкость и невинность. Она так похожа на меня, когда мы с Ричардом только познакомились, и он касался моего лица, нежно, как хрупкого цветка, который страшно сломать.

Даже в самом начале, когда все развивалось так стремительно, мне иногда казалось, что мы следуем – что он следует – какому-то сценарию. Но тогда это было неважно. Ричард был заботлив, обаятелен, хорошо зарабатывал. Я влюбилась почти мгновенно. И я никогда не сомневалась, что он любит меня.

А теперь со мной покончено. Я уехала из нашего дома в колониальном стиле со сводчатыми дверьми и широкой ярко-зеленой лужайкой. Три из четырех спален дома всегда пустовали, но горничная все равно убирала их каждую неделю. Каждый раз, когда она распахивала двери пустующих спален, я находила предлог, чтобы уйти из дома.

Вой скорой помощи двенадцатью этажами ниже в конце концов заставляет меня встать с кровати. Я принимаю душ, сушу волосы, замечаю, что стали видны корни. Достаю из-под раковины упаковку краски для волос карамельного оттенка и напоминаю себе подкрасить их вечером. Время, когда я платила сотни долларов за стрижку и окраску, – то есть Ричард платил – в прошлом.

Я открываю старинный шифоньер вишневого дерева, который тетя Шарлотта купила на блошином рынке и сама отреставрировала. Раньше моя гардеробная была больше всей этой комнаты. Вешалки с платьями, рассортированными по цвету и сезону. Стопки искусственно состаренных дизайнерских джинсов. Радуга платков и шалей вдоль стены.

Для меня все эти вещи никогда много не значили. Чаще всего я носила леггинсы и удобный свитер. В противоположность тем, кто ходит на работу, я переодевалась в более элегантный наряд только вечером, перед приходом Ричарда.

Но теперь я рада, что взяла с собой несколько чемоданов с лучшей своей одеждой, когда Ричард сказал, что я должна уехать из дома в Уэстчестере. Я консультант в отделе дизайнерской одежды в «Саксе», получаю комиссию от продаж и своим внешним видом должна вдохновлять на покупку. Я оцениваю почти по-военному аккуратный ряд платьев в гардеробе и выбираю бледно-голубое от «Шанель». На одной из пуговиц с монограммой зазубрина, и она застегивается свободнее, чем в тот день, когда я надевала его в последний раз, тысячу лет назад. Мне не нужны весы, чтобы убедиться, что я слишком сильно похудела: при росте в 167 сантиметров мне велик даже мой 32-й размер.

Я иду на кухню, где тетя Шарлотта завтракает греческим йогуртом со свежей черникой. Я целую ее в щеку, мягкую, как пудра.

– Ванесса. Хорошо спала?

– Да, – вру я.

Она стоит за кухонным столом, босиком, в просторном китайском костюме, и, надев очки, ест йогурт и записывает на обороте старого конверта список покупок. Тетя Шарлотта считает, что движение – основа эмоционального баланса. Она все время уговаривает меня куда-нибудь с ней пойти – на прогулку в Сохо, на лекцию по искусству в «Уай», на фильм в Линкольн-центр. Но я убедилась, что мне это не поможет. Навязчивая идея последует за тобой, куда бы ты ни шел.