Я и моя семья – нелегальные иммигранты, и сегодня вечером нас депортируют. У меня остался последний шанс убедить кого-нибудь в этой службе – или судьбу – помочь мне остаться в Америке.

Поясню: я не верю в судьбу. Но я в отчаянии.

ВОТ ПОЧЕМУ Я СЧИТАЮ Чарльза Чжэ Вон Бэ, также известного как Чарли, последней сволочью (пункты расположены в произвольном порядке):

1. Перед тем как эпично (и просто бесподобно) провалиться в Гарварде, он отличился во всем. Но ведь невозможно быть гением и в математике, и в английском языке, и в биологии, и в химии, и в истории, и в физкультуре. Просто непорядочно быть круглым отличником! Ну, максимум по трем или четырем предметам. И даже такое соотношение превосходит все мыслимые границы приличия.

2. Он – настоящий мужик. В том смысле, что зачастую ведет себя как козел. Постоянно.

3. Он высокий, с точеным, рельефным подбородком и скулами, которые романисты в своих книжках описывают самыми изысканными эпитетами. Все девчонки – не только те, которые изучают корейскую Библию – утверждают, что у него красивые губы.

4. Я бы смирился с этим арсеналом его достоинств (хотя вообще многовато сокровищ для одного индивида), если бы он был хорошим парнем. Но нет. Чарльз Чжэ Вон Бэ – не хороший. Он самодовольный и, что хуже всего, агрессивный. Он сволочь. Отъявленная.

5. Я ему не нравлюсь. И уже очень давно.

Я КЛАДУ СВОЙ ТЕЛЕФОН, наушники и рюкзак в серую корзинку, а потом прохожу через металлоискатель. Женщина-охранник – на бейдже написано «Ирэн» – останавливает мою корзинку перед лентой транспортера, как делает каждый день.

Я поднимаю на нее взгляд. На моем лице нет улыбки. Она смотрит в корзинку, переворачивает телефон и разглядывает чехол – как каждый день.

На чехле – картинка с обложки альбома Nevermind группы Nirvana. Каждый день ее пальцы застывают на малыше, изображенном на картинке, и сейчас, как и всегда, мне неприятно, что она к нему прикасается. Вокалистом группы Nirvana был Курт Кобейн. Только благодаря его голосу, со всей его надломленностью, со всей неидеальностью, голосу, в котором чувствуешь все, что когда-либо чувствовал его обладатель, который растягивается тонкой нитью так, словно вот-вот оборвется, но этого не происходит, – только благодаря ему мне удавалось сохранять рассудок, когда начался этот кошмар. Его страдания настолько безнадежнее моих.

Женщина не торопится, а мне нельзя опаздывать на встречу. Я уже готова что-нибудь ей сказать, но злить ее не хочу. Вероятно, она ненавидит свою работу. Не хочу давать ей повод задерживать меня еще больше. Она снова смотрит на меня, но не подает вида, что узнает, хотя я хожу сюда уже целую неделю. Для нее я всего лишь очередной проситель, еще один человек, который чего-то хочет от Америки.

НАТАША ЗАБЛУЖДАЕТСЯ НАСЧЕТ Ирэн. Она любит свою работу. Даже больше чем любит – работа необходима ей как воздух. Это практически безмолвное общение с людьми – единственное, благодаря чему ей удается обуздать свое всеобъемлющее и отчаянное одиночество. Только благодаря этим людям она все еще чувствует себя живой.

Сначала посетители едва ее замечают. Бросают свои вещи в корзину и пристально следят за ними, проходя через металлоискатель. Многие боятся, что Ирэн прикарманит мелочь, ручку, ключи или еще какую-нибудь мелкую вещицу. Обычно они не обращают внимания на женщину, но Ирэн вынуждает их сделать это. Она перехватывает каждую корзинку рукой, облаченной в перчатку. Как правило, этой задержки достаточно для того, чтобы человек поднял глаза. Чтобы встретил ее взгляд и увидел по-настоящему. Одни неохотно бормочут «доброе утро», и эта фраза придает ей сил. Другие спрашивают, как у нее дела, и тогда она расцветает еще больше. Сама Ирэн никогда не отвечает. Не знает как. Вместо этого она снова переводит взгляд на корзинку с вещами и дотошно осматривает лежащие там предметы. Ирэн ищет зацепку, которая позволит ей отложить эту вещь и изучить позднее. Больше всего она ждет момент, когда можно будет снять перчатки и потрогать ключи, кошельки или монеты. Ей хочется прикасаться к предметам, запоминать текстуры и пропускать через себя артефакты чужой жизни. Но ей нельзя так сильно задерживать очередь. В конце концов она отсылает корзинку с вещами и их владельца дальше.

Вчера у Ирэн был особенно плохой вечер. Невообразимо огромный рот одиночества едва не проглотил ее целиком. Сегодня утром ей просто необходимо с кем-то поговорить, чтобы выжить. Она отводит взгляд от удаляющейся корзинки, а затем поднимает глаза, чтобы посмотреть на следующего просителя. Перед ней девушка, которая приходит сюда каждый день вот уже неделю. На вид ей не больше семнадцати. Как и другие просители, девушка пристально наблюдает за корзинкой с вещами. Ее взгляд прикован к ним, словно ей невыносима сама мысль о том, что ее разлучат с наушниками цвета фуксии и мобильным телефоном. Ирэн кладет обтянутую перчаткой руку на бортик корзинки, чтобы та не ускользнула стремительно из ее жизни на ленту транспортера.

Ирэн ощущает прилив сил, когда девушка поднимает глаза. На лице ее отражается почти такое же отчаяние, какое ощущает Ирэн. Женщина едва не расплывается в улыбке. Она улыбается мысленно. «И снова добро пожаловать. Рада тебя видеть», – произносит Ирэн про себя. В действительности же она опускает глаза и начинает изучать чехол мобильного телефона, лежащего в корзинке. На нем изображен пухлый белокожий младенец, плавающий в чистой голубой воде. Ребенок раскинул руки и ноги – он будто летит, а не плывет. Его рот и глаза открыты. Перед ним на рыболовном крючке болтается долларовая купюра. Это неприличная картинка, и всякий раз, когда Ирэн смотрит на нее, она ощущает нехватку воздуха, словно под водой находится она сама. Ей хочется найти причину, чтобы конфисковать телефон, но таковых нет.

Я ЗНАЮ, КОГДА ИМЕННО Чарли меня невзлюбил. Это произошло тем летом, когда мне исполнилось шесть, а ему – восемь. Он катался на своем новом пафосном велосипеде (красном, с десятью скоростями) со своими новыми пафосными друзьями (белокожими, десятилетними). Хотя тем летом намеков было немало, я все еще не просек, что меня понизили в звании до Докучливого Младшего Братца.

В тот день Чарли укатил с друзьями без меня. Я гнался за ним по улицам, звал его по имени, пытаясь докричаться. Я был убежден, что он просто забыл позвать меня с собой. Я крутил педали так быстро, что устал (обычно шестилетним детям на великах не знакомо чувство усталости, так что это о многом говорит). И почему я не сдался? Он, конечно же, слышал, как я его звал.