Оба удивленно посмотрели на нее.

— Откуда вы знаете? — спросил Штрассер.

Снова у Карлы Амондсен изменилось выражение лица. Теперь оно стало печальным. Есть люди, которые выглядят лучше всего, когда чем-то опечалены. Карла Амондсен принадлежала к их числу.

— Знаю, и все. В тот вечер шел сильный дождь, а Роберт ненавидит, когда сыро. Объяснить это трудно… Я думаю, что он хотел себя наказать или что-то в этом роде.

Штрассер наклонился вперед и легонько дотронулся до ее руки, лежавшей поверх одеяла.

— Вы считаете, что он хотел себя наказать за то, что не сумел быть вам хорошим мужем?

Она как будто с облегчением улыбнулась — радуясь, что ее поняли.

— Да. Именно так. Это было для него очень характерно.

— В тот день вы разговаривали с ним по телефону?

— Нет, за день до этого. Я беспокоилась за него. — Она замолчала.

— Вы думали, он мог что-то с собой сделать?

Она кивнула.

— Он говорил что-то в этом роде? Или намекал?

— Нет. Я… Я просто очень была ему нужна. Он часто говорил это раньше. Раньше, когда все еще было хорошо. Он всегда был таким… беспомощным.

— И вы не выдержали? — Штрассер говорил как психоаналитик, и Мона почувствовала что-то вроде зависти.

Она никогда не смогла бы так. Он был таким чутким и всегда говорил вовремя и к месту.

— Да, в общем-то, — сказала Карла Амондсен. — Я такой человек, которого время от времени нужно просто оставлять в покое. Мне нужен мужчина, который может за себя постоять. Который не зависит от меня. Который силен сам по себе.

И в этот момент Мона почувствовала, что эта женщина что-то умалчивает.

Она хотела вмешаться, но Штрассер уже задал следующий вопрос, относящийся к вечеру, когда было совершено преступление, и касающийся алиби Карлы Амондсен. В момент совершения преступления она была с двумя подругами в кино. В процессе этого диалога Мона забыла, о чем хотела спросить: был ли другой мужчина единственной причиной развода.

— Мне кажется, так мы далеко не продвинемся. — Штрассер говорил с полным ртом.

После допроса Карлы Амондсен он уговорил Мону пойти с ним вместе ужинать, и вот теперь они сидели в неуютной пустой пиццерии с обшитыми деревом стенами и цветными стеклами в окнах. Штрассер ел пиццу «Ломбарда», Мона — салат «Ницца» с уксусом.

— Вы этим никогда не наедитесь, — сказал Штрассер.

— Конечно же наемся.

Мона не любила разговаривать за едой. По-настоящему она могла концентрироваться только на одной вещи, а если начинала говорить, аппетит пропадал.

— Что вы думаете об этой Амондсен?

Мона положила вилку на край тарелки.

— Не знаю. Я думаю, она нам не помощник.

— Этого я не понимаю. Они же были женаты. Почему она знает так мало о собственном муже?

Очевидно, Штрассер принадлежит к тому типу людей, которым обязательно нужно разговаривать за едой.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то время, которое он провел в интернате. Четыре года. Это же должно было как-то изменить его.

— Ну и?

— А она вообще ничего не знает. Или почти ничего. «Мой муж практически не говорил о времени, проведенном в Иссинге». Этого я не понимаю.

Мона задумалась.

— Может быть, Амондсен принадлежал к тому типу мужчин, которые не любят рассказывать о себе. Вы своей жене обо всем рассказываете?

— Не обо всем. Но о таких важных вещах — да.

— Может быть, это не было для него таким уж важным. Может ведь быть такое, правда? Возможно, он просто вычеркнул те годы из памяти.

— Четыре года, между пятнадцатью и девятнадцатью? Это же время полового созревания, тогда… э… соки бурлят, и это…

— Запоминается на всю жизнь.

— Именно. — Штрассер усмехнулся и, очевидно, был готов оставить эту тему.

Мона улыбнулась. Хоть он и много говорил, а она еще не съела практически ничего, кроме тунца и четвертинки яйца. Но он — коллега, с которым ей было легко общаться. Все-таки какое-то разнообразие.

Они спали в пещере на берегу. Иногда ночью приходил деревенский полицейский с фонариком и на ломаном английском полушутливо предупреждал, что им следует поискать себе для ночлега другое место. Потом он опять уходил, и все оставалось по-прежнему. В первые дни она боялась, что он вернется с подкреплением, чтобы арестовать их, может быть, даже чтобы выслать, но он всегда приходил один. Они привыкли к его посещениям. Когда они видели в полутьме под бесчисленными звездами свет его фонарика, складывали вещи, доставали литровую бутылку красного вина и приглашали его присоединиться к ним. Общались они при этом очень доброжелательно, было просто здорово. Полицейский всегда отказывался, но они замечали, что начинают ему нравиться.