Экология Иерусалима. Избранные переводы современной израильской поэзии

В книге представлены избранные переводы классиков израильской поэзии второй половины 20-го века Дана Пагиса, Иегуды Амихая, Ионы Волах, лидеров поэзии на иврите сегодняшнего дня Натана Заха, Меира Визельтира, Майи Бежерано. Известный русский поэт Александр Бараш, живущий в Иерусалиме больше двадцати лет, составил эту небольшую антологию из своих переводов и эссе, печатавшихся на протяжении ряда лет в периодике: журналах «Иностранная литература», «НЛО», «Интерпоэзия», «Text-Only» и др. Книга названа по одноименному стихотворению Иегуды Амихая. Как пишет Александр Бараш, в своей работе он руководствовался тем, что цель перевода – «создание на родном языке органичного, но еще не существовавшего стихотворения, проявление новых возможностей внутри нашего сознания – повторяя путь, пройденный иным, но близким поэтом, писавшим на другом языке».

Жилищные условия: номер галактики, номер звезды,номер могилы.Вы один (одна) или нет.Какой вид травы растет наверхуи откуда (пример: из груди, из глаза, изо рта и т. д.)Имеете право на аппеляцию.В пустом месте внизу – укажите,как давно Вы проснулись, а также причины Вашего удивления. Нет, нет: они совершенно точнобыли людьми: форма, сапоги.Как объяснить. Они были – по образу и подобию.Я – был тенью.У меня другой Создатель.И он в своей милости не оставил во мне ничего, что умрет.И я бежал к нему, летел – невесомый, голубой,примиренный, я бы даже сказал: извиняющийся:дым к всесильному дымубез тела и образа. Здесь в этом эшелонея Евас сыном АвелемЕсли увидите моего старшего сынаКаина сына Адамаскажите ему что я1.В темной ночи черепаон вдруг обнаружил,что – родился.Тяжелый момент.С тех пор он очень занят. Он думает,что он думает, что —и все время крутится:где же выход?Если б были какие-то вещи, в каком-томире – он бы, конечно, их очень любил.Он бы дал им всем имена.Например: мозг.Это я: мозг: я – это он.С того момента, как оказался в изгнании, ему кажется:можно было найти точку покоя.2.Подозрение:в мире черепакроме него самого – нет никого.И тут же – еще одно подозрение:толпа других сознаний закрыта в нем, как в тюрьме,камеры переполнены.Они откалываются от него, предают его изнутри,окружают.И он не знает, какое из золменьшее. За несколько недель до смерти она стоит в рамке окна,молодая женщина с элегантной перманентной завивкой,о чем-то думает, смотрит на улицу,на коричневой фотографии.Снаружи смотрит на нее облако из середины днятридцать четвертого года, нечеткое, не сфокусированное,но с ней навсегда. Изнутрисмотрю на нее я, мне четыре года, почти,останавливаю свой мячик,медленно выхожу из снимка и старею,старею осторожно, тихо,чтобы не испугать ее. Наконец закончим морочить друг другу голову.Поговорим прямо, по-человечески, глаза в глаза:Родные и близкие, господа волки,Что между нами, кроме кровной связи, а?Я левая рука.Да что ты говоришь, а я правая,кажется, мы уже встречались,мы так похожи, ты в точностимоя противоположность.Как, ты меня не помнишь?Мы же вместе росли и любилииграть в войну, как в древности:пять рыцарей справа, пять слева,у всех шлемы из ногтей,и битва (сейчас ты вспомнила?) всегда кончалась ничьей.Потом мы выросли, сделали карьеру,у каждой свои ногти,царапины, уловки —и вот в конце концов мы обе здесь,сплетены красиво, как надо,на животе нашего трупа. Какая встреча.С этого момента будем жить вместе,и даже создадим совместную фирму по выращиванию ногтейпо меньшей мере на две-три недели. Уйди, выйди из меня, чего тебе надо?Я вырвал тебя из горла,вырезал из руки.Это я, ты слышала, я.Какого тебе в этой темноте? Уйди ты.Я стер твою тень из своей тени.Во всем мире нет места нам двоим.Мне и мне.

Как рассеянный профессор, который позвонил себе домой и спросил: «Я здесь, где я должен быть?», так же позвонил я и спросил: «Я Дан, кто я должен быть?», и по рассеянности не почувствовал, что линия занята.

Звонок в дверь. Меня уже нет дома.Я вернусь завтра.Звонок. Меня уже нет в городе.Я вернусь послезавтра.Меня уже нет,вернусь после конца света.Теперь они ломают дверь.Глупо. Ведь я не собираюсьрождаться вообще.

Ночь, и часы на руке отстают. Рука виновата. Я сижу на краю крыши и спрашиваю (кого?), как добраться. Это зависит от выбора: ползти или прыгать? Когда-то здесь были ступеньки, снаружи по стене, они шли со двора на крышу. От них еще осталась память, зигзаг штукатурки, только память. И значит, нет выхода: я должен спрыгнуть. Я повисаю поближе к стене, стараюсь втереться плечами в штукатурку, чтобы не упасть, и падаю.

На углу двора по-прежнему ждет колодец, квадратный, массивный, с железной крышкой. Сверху, на башне лютеранской церкви, парит лунный циферблат: он давно потерял веру в меня и отказался от двух стрелок. Я не знал, что настолько опоздал.

Теперь, когда все потеряно, на меня опустился покой. Колодец дремлет, железная крышка постукивает под напором тишины. Я осторожно поднимаю ее: в круге воды, совсем рядом, плавает лицо луны. Оно откуда-то мне знакомо. Если я погружусь в него, точно вспомню, откуда.