Месса Лядзинского

Допустим: поэзия Хонета – это поэзия против «непоэзии», против языка неокрыленного, держащегося речи, навыка или себя самого; языка – так или иначе – стреноженного, питающегося недостатком веры в себя, без которой не высказать невыражаемое, не высказать очевидное и не выразить одновременно опыт и личность (Петр Сливинский).
Если поиграть в сравнения, то Хонет – это Босх сегодняшнего дня, только ад его графичен и подчеркнуто персонален. При этом он нуждается в собеседнике по ту сторону провода или волны. В пространстве его голоса мы балансируем на ницшевской грани: когда ты смотришь в бездну, она тоже смотрит в тебя, своей изысканно детализированной брутальностью провоцируя пароксизмы нежности.

мертвый есть тело, в которое богзаходит подремать. его окружаетморозная ночь декабря, одеваетпоезд, стоящий в поле, женщиныс фонариками на лбу – юркиеквадраты из латуни и стекла, трясущиеся,словно у них внутри лежат семенаили стрекозы. сквозь мракразом проявляются – молитва и вой, диаконыиз семинарии несут респиратори библию. и тарелку, и ложку,и губку. им все еще невдомек – мертвый есть тело,которое уже чисто. за богом убираетземля, ее тема позже пришла пора досвиданий.поезд, красные огоньки в последнем вагоне,вольфрам в отдаляющихся глазах,мешки листвы вдоль аллеи,может, фигуры из вздохов и беглых вод. может:значит, не было. не в тот разкак раз тогда начиналось время,бежавшее для всех, крометебя. и было ничто – оно было сложнее,происходя от даровитых богов, которым по плечутворить ничтожное и учитьходить, чтобы само елонавоз и банки, лежащие на разогретой соломеподворотен, метеоритные ливниночного видения, в ту пору, в лёте пойманныхпсов – то, что мы освоили,что нам казалось куда-то делись мужчины из арок,со стройплощадок, блеск рукив ночном автобусе, тянущиечемоданы на колесиках гости.колкий ветер. туннелем под серыми блокамивновь влачится обвитая цепью голова,в ней пепел, муар. жили во времена,созданные ни для чего – роились над намиангары пустоты. а любовьс лилией параолимпиады в тылу,любовь и ее зверье, бешено и покорно – не существовали,так что лишь немногие видели их,прочих нечем утешить женщина, когда с ней прощаешься,и смерть, когда тебя принимает,говорят одно и то же – тебе поранад погруженным в тишину городоми всеми детьми в этом городе, ночью становящимисястремниной лиц и голосов, только закованных в хрусталь, ледс утоптанного снега вдруг маятник птицы —твоя былая теньдо появления телаи комья земли, принявшей их появляешься там, где былав моих глазах – повсюду.отступившая от меня вчера,сегодня близка по-прежнемусловно уснула в токе крови моей,чтоб не знал ночей без тебяпятнадцать лет я не засыпал,чтоб не знать ночей без тебяпятнадцать лет я не засыпал,лишь бы на миг ты уснула словно бы не коротал я своих ночей,подступавших к водке, текущей межвремен, прошедшего и ненастоящего,запутывая и отодвигая всёкроме памятичитай мне:боль – сервисная книжка. читай:тело – проводник по тенине дождалась своего дня рождения,маячащей в блике стробоскопа зимы, когда мчащиесяпоезда превращались бы в голубой пламеньв кустах над гнутой рекой не ожидай меня,мы одни – приглушенный зовс того берега, но снег ли это,или твое тело посмертно вернулось,не встав на якорь, не знаюснег всегда датирована то летел бы на зимнее поле,на акустические экраны автобанов, и ты бежала бы рядом,заиндевевшая в колоколах и лентах —искра – сестра звезды ты была моей кратко и просто. колли,поднимающий облако кирпичной пыли,ангел, несущий ягодку клюквы:вот сколько тебя,а ведь еще целый месяцвсе это когда-то уже случилось.всему этому суждено случаться вечнобляди везли меня на вилах погрузчикасквозь лужи машинного масла на опустевших фабриках,сквозь электроалтари над продовольственной лавкой,наготой воскресного захолустья,где побежали в парк девочка и собака,зимним вечером, давножитья приехал